Заменены ли имена собственные?

https://www.google.com/url?q=http://writercenter.ru/profile/phial&sa=D&ust=1474031701871000&usg=AFQjCNE86p9eBXo9uiCeL6d6_VuiSdrSXA

Утром шла по лесной тропинке. Солнце пряталось за штакетником корабельных сосен, жалило сощуренные глаза, и пряный запах смолы оседал на коже.
Ссохшийся песок щекотал босые ступни, нежно рассыпаясь от шагов. Прохлада поднималась по щиколоткам, и тянула меня вниз, в землю. Будто идёшь по тёплой неспешной реке. Сперва вода едва касается пальцев, затем плавно скользит до колен шёлковой юбкой. Мешает идти. И ты замедляешь шаг, дышишь в ритм, распадаясь на тонкие струны, полощешься ветром. Лечишься, чтобы потом собраться заново, обновлённым и полным сил.
Это то самое "тепло", его может почувствовать каждый, если на пару минут вслушается в тишину.

А люблю я тишину. И неподвижность. Люблю сидеть, а еще лучше, лежать, если позволительно — не говорить, не спешить, просто немного побыть… как бы это… За эти дни я сумела кое-как объяснить хотя бы себе… просто двигаться вместе с миром, не сопротивляться ничему из его составляющего.
Вот этот камень — он летит в пространстве с той же скорость, с какой летит земля под ним, а та движется в облаке себе подобных, по строгой орбите. Я глажу камень ладонью, но не трогаю его, не перемещаю. И потому чувствую, как его неподвижность и его четкое место в огромном раздробленном, но все-таки имеющем свои законы мире, может принять рядышком и меня. Ведь я сейчас тоже, как и этот камень, молчу и не шевелюсь — и все мы существует вместе, сцеплены прочно, летим с одной скоростью. Разве не это единство хотят объяснить нам, когда указывают, что мир надо обратно сцепить?..

- Командир отряда?! – выпучил глаза предводитель огров, - но нам сказали, что воин будет один
- Размечтался! – Маг выпустил в противников сразу два огненных шара.
Воспользовавшись секундной суматохой, чародей быстро укрыл энергетическим щитом себя и своего тяжелораненого товарища.
Вся чудовищная армада с диким ревом бросилась на героев.
- Вот это мы с тобой вляпались, - нервно обратился к спящему солдату волшебник, чувствуя, как от града мощнейших ударов, сыплющихся на заслон, через его мозг словно проходили разряды десятка молний.
- Отдай своего друга, и мы тебя не тронем,– снова подал голос кто-то из монстров.
- Еще чего, – уперто стиснул зубы маг. Атаки огров не прекращались, накатываясь на щит, как штормовые волны на причал. Чародей понимал, что долго не выдержит. Их прорыв был всего лишь делом времени.
Парень лихорадочно осмотрелся.
«Мне бы лишь зеркало, любое, только срочно!»
Взгляд командира остановился на лежащем возле солдата мече с идеально отточенным начищенным лезвием.

- Значит, будешь жить, - Гор потянул за собой.
Ноги оторвались от земли. Сзади что-то ярко полыхнуло. Осирис повернул голову. Над ним блеснула серебром извивающаяся лента реки, раскинувшаяся от горизонта до горизонта.
- Сумеречная река мертвых, что течет вдоль бессолнечных земель. Ты едва ее не переступил, и тогда пути назад бы уже не было, - ответил на незаданный вопрос Гор.
Светлело. Лиловый цвет сумерек медленно переходил в сиреневый. Серебристыми вихрями вспыхивали огоньки, ветвились, расползались тонкими нитками и затухали. Внизу волновалось сиреневое море, таинственными черными тенями в глубине мелькали исполинские рыбины. Хлопали гигантские крылья, гоняя потоки прохладного воздуха, но Осирис видел лишь безмятежное лицо Гора над собой.
- Где мы? – смог выдохнуть Осирис.
- Никогда не забирался так глубоко в человеческое сознание, а, кудесник? – усмехнулся тот. – Мы в царстве снов. Под нами Океан мечтаний и грез, а дальше Серые пустоши памяти. Выход там, где они заканчиваются.

Поворот, шаг — он изящно движется по линии танца. Широкие плечи, безупречное тело, точные движения — всё вызывает восхищение. Волосы разлетаются, лоб блестит от пота.
Поворот, уход в сторону — она кружит возле него, то приближаясь, то отдаляясь. Гибкая фигура, мягкость шагов, стремительные выпады — с грацией дикой кошки. Хвост хлещет по спине.
Встреча двух хищников. Они могли стать красивой парой, если бы вздумали танцевать.
В смертельном танце слились двое.
Припала на ногу. Подвернула. Он метнулся к ней, замахнулся длинным кинжалом. Ловко перетекла в сторону, поднырнула ему под руку и оказалась за спиной, приставила нож к горлу. Он схватил её за руку и резко развернулся. Растерялась и выронила нож. Он притянул её к себе. Убрал кинжал.
— Ты потеряла хватку, — на ухо.
Хмыкнула, потянулась к нему, высвобождая руки. Он отпустил их. Наклонился к губам.
Резкий толчок, свист полёта — лезвие пролетело в пальце от его головы. Отбежала и рассмеялась:
— Это ты расслабился от спокойной жизни.

…И не дав Насте и шанса объясниться, Лиза сбросила звонок.
— Блин! Блин! Блин! — она металась по маленькой кухне-клетке, как белка в колесе. Немедленно позвонить Алексу!
— Мне звонила твоя сестра! Ты в курсе, что у вас происходит? — без приветствия, сразу к делу.
— Не волнуйся, эпатаж — в ее стиле. Она не пропадет. Считай, находится в родной стихии: много людей и она в центре внимания. А нам с отцом разгребать последствия. Она звонила тебе по защите? — Алекс старался быть ироничным и важным, но Лиза уловила нотки волнения в голосе.
— Наверное. Не знаю, я сказала, что занята, и...
— Ты все верно сделала.
— Но ей нужна помощь!
— ПСИХИАТРА! Извини, я не могу сейчас разговаривать. Ты молодец. Мы бы хотели с тобой поужинать сегодня в кругу семьи: будет папа, мама.
— А Настя?
— Все, отключаюсь. До связи, любимая.

Отрывок №2

Щербатые сгорбленные стены испанского квартала никогда не отпускают своих детей. Вечно молодые юноши сверкают улыбками с выцветших фотокарточек навстречу случайно забредшим зевакам и любопытствующим туристам. Испанский квартал, как мифическое древнее чудище, требует от жителей новых жертв. Здесь царствует София. Она приходит с воем полицейских сирен, лязгом железа и ударами резиновых дубинок. Она рыщет под ликами святых, переворачивает вверх дном переулки. С высоты птичьего полета пересечение узких глубоких тропинок похоже на тюремную решетку. Обреченные с рождения его жители отбывают здесь срок. Улочки-прутья вонзаются в привратника Каледо, что стоит на границе между туристическим лоском и замаскированной под исторический памятник нищетой.

Лучи заходящего солнца нежно гладили белые лепестки кувшинок, уже готовых закрыться в предчувствии ночи, стараясь при этом не касаться тёмной воды пруда и остерегаясь приближаться к чёрной фигуре на берегу. Там, словно чугунный памятник себе самой, неподвижно стояла Чёрная Княгиня, брезгливо поджавшая губы при виде столь явных проявлений жизни. Все эти цветочки-лепесточки-лучики, привнесённые гостьей, вызывали у неё сильнейшее раздражение.
Княгиня медленно вздохнула, освобождаясь от эмоций. Не пристало ей уподобляться смертным. Её сила в спокойствии - только эмоции виноваты в том, что превосходный план сработал не до конца. Девицу - Княгиня взглянула на середину пруда, где парила полупрозрачная фигура пленницы, - так легко оказалось привести сюда…
Бульдог, сидевший у ног хозяйки, зарычал.
- Терпение, Георг, терпение, - откликнулась Княгиня. - Её солнце зайдёт уже скоро. Раньше, чем за ней придёт Меченый.

Все взлетело белым вихрем. Ари упал коленями в снег, за спиной раздался окрик:
- Прекрати! – но Брэн не слушал.
Он ругал себя за глупость – поверил. Словам поверил, чистому взгляду, воле, которую, казалось, ничего не могло сломить. И в первый раз ошибся.
- Ты любишь громкие слова, - холодно сказал Брэн. – Играешь в гордое благородство, а на деле…
Он опустился на корточки, заглянул в мутные от боли глаза и сказал:
- …ты никто. Жить не способен, не отнимая жизни у других…
Ари вздрогнул, поднял голову, и во взгляде его словно что-то разбилось… Хорошо играет, сученыш.
- Сначала ты пожертвовал сыном, теперь принцем, дальше был бы кто? А, целитель?
А в глазах мальчишки разлилась чернота, впитывая остатки и боли, и жизни, и сознания. Наверное еще недавно Брэн бы купился. А сегодня он всего лишь встал и собрался уходить, как услышал:
- Пожалеешь о своих словах.
- Я никогда и ни о чем не жалею, - отрезал он, удивляясь дерзости слуги. Этот все же купился.

Когда Мануил стоял перед большими часами в зале зачарованного дома, он ощущал всем своим существом, как это механическое сердце оживляло то, что некогда считалось неживым. Дыхание призрачного мира коснулось его в тот миг. Близость той реалии, где обитают мёртвые, неустанно притягивала его, едва он приближался к её краю. Там сокрыто то, что недоступно живым. Переступая грань, ты становишься больше, чем человек...
Вдруг его тело резко похолодело и онемело. Сердце учащённо забилось. Мануил попытался открыть глаза, но веки не слушались его. Вскоре странный приступ отступил от него так же резко, как и появился. Он приподнялся, и оказалось, что вместо этого он подлетел к потолку, зависнув в воздухе. Перевернувшись на живот, он посмотрел вниз и обомлел.
Внизу лежало его истинное тело.
Он умер? Мануил повис над самим собой и коснулся шеи. Минуту, он коснулся! Его тело жило, а его душа парила над ним призраком, не переставая чувствовать.
Значит, он живой. И отныне он принадлежал двум мирам.

— Чего вылупились? Я тоже благословения хочу и нуждаюсь не меньше, чем остальные, — калека указал на свои отсохшие ноги. — Ну же, удостойте меня милости — омойте мои бедные ножки. Может, свершится чудо, и я излечусь? Или у вас, как и везде нынче, чудеса только по расписанию для благополучных? Так бы сразу и сказали. А теперь платите дань мне, властителю всех отверженных Хасканы!
— Платите!— дружно скандировала свита, стуча палками о мостовую так, что помост жалобно скрипел и вздрагивал.
— Знаете местную присказку? Попасть в нижний город легко — выбраться сложно, — продолжал издеваться калека. — Красавица-белоручка, — он указал на Аньес. — Не соблаговолишь помыть мне ножки? Только это уже не плата, а задаток.
Аньес сжалась и послала мне испуганный взгляд. Я решительно поднялась:
— Если я займу ее место, вас это удовлетворит?
Калека похабно ухмыльнулся:
— Сама вызываешься? Храбрость у нас почете, а ребята?
— Дурость! Дурость! — хором загоготали оборванцы.

Даже ребёнком, я всегда чувствовал фальшь. Мне говорили, что отдать сына на воспитание в чужой дом — это и есть родительская любовь. У благородных ведь как? Что ни отпрыск, то через одного страдает от спеси, лени или обжорства. А здесь меня жалеть не будут — мигом вобьют хорошие манеры.
Здесь меня, и правда, не жалели.
Спину пекло от розг. Руки, что ни день, то были стёрты в кровь. В голове — каша из истории, стратегии и географии. Но я верил, до последнего верил, что отец следит за моими успехами и мной гордится.
Зря, оказывается, верил — отцу было всё равно. Сослал меня куда подальше и забыл на долгих двенадцать лет. Будто я не сын ему вовсе, а пустое место.
Больно? Да. Обидно? До звёзд из глаз. Но что делать?
Искать причину.
Я не я буду, если не докопаюсь до истины, если не пойму, откуда взялось это равнодушие. Он же мой отец, а я его сын. Не может же быть, что всё это — просто так?..

— Конн! — бросается к нему Лисса.
Уродливое железо выскакивает из ее груди.
— Конн… — шепчет Лисса камням пола.
Черное оперение торчит из спины. Кровь течет по платью, пачкает волосы.
На крик нет времени.
Древко сгорает в руке, острие стрелы вываливается в ладонь. Рана затягивается, но Лисса не дышит.
— Заговор на отнятие жизни, — шепот Джеда.
— Джед, — шепчет Кон, — по-мо-ги.
Узкая рука опускается на его грудь. Сердце останавливается, вдох рвет горло.
Не удержать падение. Все ниже, через камни замка, землю и корни.
В ледяной черноте появляются огоньки, но родного, розового – не видно.
Джед бормочет о возвращении.
Куда? К мертвой Лиссе? К Лиссе, закрывшей его собой?
- Кон!
Розовый огонек сердито и грустно моргает перед глазами Кона. Тянет наверх… Зачем, когда тут хорошо и уже не холодно? Огонек забавный — требовать что-то у Кона! – но его грусть расстраивает.
И Кон позволяет Джеду вытянуть себя.

Зверь гнался за ночным ветром. Мял прошлогодние папоротники, сметал росу, взрывал поверхность ручья. Всей шкурой чувствовал, как дышит вокруг весенний березняк, сбрасывает сонное оцепенение. Он ярился, складывал уши и летел вперед. Быстрее! Чтобы пели, надрывались мышцы, чтобы тек по венам восторг, и чтобы сам он стал стрелой, стремительной, смертоносной. Еще! В шуршащий на берегу озера камыш, по мягкой земле, покрытой иголками, вдоль пахнущего весной поля...
…навстречу запаху, безумно родному. К теплым рукам. К словам, от которых тянет мурлыкать, тыкаться носом в ладони, заражаясь чужим запахом.
- Что, Ран, набегался?
Набегался. Наслаждаясь опустошением внутри, дрожащими от усталости мышцами, Ран превратился в человека. Взял у брата припасенную одежду и холодно спросил:
- Сам не хочешь попробовать?
Брат лишь равнодушно пожал плечами, и в глазах его, выразительных, глубоких, промелькнуло пламя магии. Маг и оборотень. Братья. Боги иногда дивно шутят.

— Когда это войны были из-за женщины?
— Владыка, одну вы должны помнить.
— Полно. Дело было не в похищенной жене, а во власти, которую один город обрел вопреки и на зависть другим.
— В той истории мне больше всего было жаль Гектора…
— Я думал, твой герой Одиссей!
— Легче всего пользоваться умом и бесчестьем одновременно. Но, чем бы ни руководствовался Парис, похищение Елены Прекрасной дало данайцам не менее прекрасный повод настучать по носу троянцам рогами Менелая. И прибрать все к своим рукам.
— Отправляй гонцов! Я не хочу рисковать. Пусть все собираются в замке.
— Будет исполнено, владыка… А ведь в той истории влюбленную беглянку вернули законному супругу, а от Трои не осталось и камня на камне.
— Я ведь могу тебя убить. И уже очень хочу это сделать!
— Продолжайте хотеть, владыка. Вам это полезно.

Наиль молча ехал за спиной Энге, обхватив его за пояс. Едва впереди показались ворота города, Наиль натянул край капюшона на лицо, погружаясь в знакомую слепую темноту. Правда, теперь эта темнота озарялась жарким свечением, невозможно близким, заполняющим весь мир. Наилю казалось, он сунул руки в пылающий костер, и непонятно почему не опалился и не сгорел дотла. Близость скрадывала очертания огненной птицы, и только наверху, выше Наилевой головы, пламенный ворох разделялся на два широких полотнища, два огненных крыла.
Теперь слепота перестала быть слепотой, сделавшись переходом в иной мир. Так странно! Откроешь глаза - вот вы вдвоем на усталой лошади, под моросящим дождем, тоже усталые и промокшие, и перед носом маячит щуплая ссутуленная спина товарища. Закроешь глаза - и перед тобой клубятся языки пламени, обернутые сияющим туманом, и ты, считай, погружен в этот туман, потому что огонь и его свечение огромны, вбирают тебя в себя и облекают в пламенный кокон.

— Смотри! Какую красавицу ты призвала!
Бабочка облетела поляну и села Лине на плечо, смешно поводя длинными усищами. Ярко-красный цвет к концам крыльев переходил в оранжевый. А по краям вились желтые прожилки. Казалось, дотронешься и обожжешься.
— Как я могла ее позвать? — растерялась Лина. — Я не умею.
Фарк задорно рассмеялся и подставил палец к ее плечу. Бабочка живо переползла на ладонь.
— Так это ты ее приманил!
— Нет, — ответил Фарк. — У меня нет силы, забыла?
Он вытянул руку и на его ладошку тут же села еще одна: ярко-синяя. У нее по краям крылышки светились зеленым. Два насекомых сидели рядом, изредка поводя усами. Будто шептались.
Лина решилась дотронуться, протянула руку и пальцем осторожно прикоснулась к кончику крылышка огненной бабочки. Та тут же исчезла.
— Ой! — Лина отдернула руку.
Синяя бабочка взмахнула крыльями, будто вздохнув, и тоже растворилась.
— Так нечестно! — заявила Лина, обиженно посмотрев на Фарка. — Я думала, они настоящие!
— Так и есть. Настоящие иллюзии.

Оракулом быть очень просто.
Но почётно и прибыльно. Хотя эту истину я усвоил не сразу, когда усвоил, проблем сразу стало значительно меньше.
У меня меньше, у остальных больше. На одну. Я теперь - их проблема. Самая главная.
Всё, что я говорю - я говорю: "Нет, не будет, никогда".
Ничего другого я не говорю.
Если я ничего не говорю - начинается празднество.
Раскрашенные охотники и расфуфыреные собирательницы ритмично дёргаются, считая это ритуальным танцем.
Они задают мне вопросы, на которые я никогда не отвечаю.
Они очень этому радуются, потому что всё, что я говорю - я говорю: "Нет, не будет, никогда".
Чтобы я не говорил, мне дают взятку - приносят жертвоприношения, мажут мои губы кровью убиенных животных.
Только для того, чтобы я ничего не сказал.
А я ничего и не могу сказать.
Потому что я идол.
Я каменный.

- Я что, идиот какой, чтобы сидеть и ждать, когда он вырастет? Я убью его, пока он ещё сопливый пацан - делов-то! И утоплю мир во тьме. Не зря же я Тёмный.
- Но как же... вы же...
- Нет, ты скажи! Похож я на дурака? Да? Да-а?
- Нет...
- Ну раз нет, чего ты ко мне привязался со своим: "Вы, как солнце и луна, абсолютно разные, но немыслимы друг без друга"?
- Мой господин... Он единственный может вам помочь! Его сила невероятна! Такой маг рождается раз в столетие!
- Ещё раз. Я Тёмный. Мне не нужен свет. В гробу я его видел! Это понятно? Суть Равновесия есть ложь и вековой обман.
- Понимаю... Сын для вас никогда не сможет заменить своего отца. Но дайте парнишке шанс! Всего один! Умоляю!
- Заглохни! Иначе кончишь жизнь жабой...
- Но господин!
- И будешь тухнуть на болоте...
- Мальчишка покорит вас!
- И никакого тебе курева и девочек...
- Когда вы увидите его, уже не сможете отказаться!
- Хм... Правда?
- Да! Истинная правда!
- Что ж, тогда мне придётся убить убить его до того, как увижу.