«Сестра моя – жизнь», или история о том, как Пастернак поехал в поезде, поспорил с Маяковским и неожиданно согласился с Тютчевым
Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе�Расшиблась весенним дождем обо всех,�Но люди в брелоках высоко брюзгливы�И вежливо жалят, как змеи в овсе.
У старших на это свои есть резоны.�Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,�Что в грозу лиловы глаза и газоны�И пахнет сырой резедой горизонт.
Что в мае, когда поездов расписанье�Камышинской веткой читаешь в купе,�Оно грандиозней святого писанья�И черных от пыли и бурь канапе.
Что только нарвется, разлаявшись, тормоз�На мирных сельчан в захолустном вине,�С матрацев глядят, не моя ли платформа,�И солнце, садясь, соболезнует мне.
И в третий плеснув, уплывает звоночек�Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.�Под шторку несет обгорающей ночью�И рушится степь со ступенек к звезде.
Мигая, моргая, но спят где-то сладко,�И фата-морганой любимая спит�Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,�Вагонными дверцами сыплет в степи.
Лето 1917
Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе�Расшиблась весенним дождем обо всех,�Но люди в брелоках высоко брюзгливы�И вежливо жалят, как змеи в овсе.
У старших на это свои есть резоны.�Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,�Что в грозу лиловы глаза и газоны�И пахнет сырой резедой горизонт.
Что в мае, когда поездов расписанье�Камышинской веткой читаешь в купе,�Оно грандиозней святого писанья�И черных от пыли и бурь канапе.
Что только нарвется, разлаявшись, тормоз�На мирных сельчан в захолустном вине,�С матрацев глядят, не моя ли платформа,�И солнце, садясь, соболезнует мне.
И в третий плеснув, уплывает звоночек�Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.�Под шторку несет обгорающей ночью�И рушится степь со ступенек к звезде.
Мигая, моргая, но спят где-то сладко,�И фата-морганой любимая спит�Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,�Вагонными дверцами сыплет в степи.
Лето 1917
А вы могли бы?
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
1913
«Сестра моя – жизнь»�Лето 1917 года
«Когда же явилась «Сестра моя, жизнь», в которой нашли выраженье совсем не современные стороны поэзии, открывшиеся мне революционным летом, мне стало совершенно безразлично, как называется сила, давшая книгу, потому что она была безмерно больше меня и поэтических концепций, которые меня окружали».
Между тем в воздухе уже висела судьба гадательного избранника. Почти можно было сказать, кем он будет, но нельзя было еще сказать, кто будет им. По внешности десятки молодых людей были одинаково беспокойны, одинаково думали, одинаково притязали на оригинальность. Как движенье новаторство отличалось видимым единодушьем. Но, как в движеньях всех времен, это было единодушье лотерейных билетов, роем взвихренных розыгрышной мешалкой. Судьбой движенья было остаться навеки движеньем, то есть любопытным случаем механического перемещенья шансов, с того часа, как какая-нибудь из бумажек, выйдя из лотерейного колеса, вспыхнула бы у выхода пожаром выигрыша, победы, лица и именного значенья. Движенье называлось футуризмом.�Победителем и оправданьем тиража был Маяковский.
�
Владимир Маяковский
А вы могли бы?
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
1913
Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе�Расшиблась весенним дождем обо всех,�Но люди в брелоках высоко брюзгливы�И вежливо жалят, как змеи в овсе.
У старших на это свои есть резоны.�Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,�Что в грозу лиловы глаза и газоны�И пахнет сырой резедой горизонт.
Что в мае, когда поездов расписанье�Камышинской веткой читаешь в купе,�Оно грандиозней святого писанья�И черных от пыли и бурь канапе.
Что только нарвется, разлаявшись, тормоз�На мирных сельчан в захолустном вине,�С матрацев глядят, не моя ли платформа,�И солнце, садясь, соболезнует мне.
И в третий плеснув, уплывает звоночек�Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.�Под шторку несет обгорающей ночью�И рушится степь со ступенек к звезде.
Мигая, моргая, но спят где-то сладко,�И фата-морганой любимая спит�Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,�Вагонными дверцами сыплет в степи.
Лето 1917
А вы могли бы?
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
1913
«Охранная грамота»
Из очерка «Люди и положения»
«Под парком вилась небольшая речка, вся в крутых водороинах. Над одним из омутов полуоборвалась и продолжала расти в опрокинутом виде большая старая береза.�Зеленая путаница ее ветвей представляла висевшую над водою воздушную беседку. В их крепком переплетении можно было расположиться сидя или полулежа. Здесь обосновал я свой рабочий угол. Я читал Тютчева и впервые в жизни писал стихи не в виде редкого исключения, а часто и постоянно, как занимаются живописью или пишут музыку.�В гуще этого дерева я в течение двух или трех летних месяцев написал стихотворения своей первой книги».
Ф.И. Тютчев�«Весенняя гроза»
Люблю грозу в начале мая,�Когда весенний, первый гром,�Как бы резвяся и играя,�Грохочет в небе голубом.
Гремят раскаты молодые,�Вот дождик брызнул, пыль летит,�Повисли перлы дождевые,�И солнце нити золотит.
С горы бежит поток проворный,�В лесу не молкнет птичий гам,�И гам лесной и шум нагорный —�Все вторит весело громам.
Ты скажешь: ветреная Геба,�Кормя Зевесова орла,�Громокипящий кубок с неба,�Смеясь, на землю пролила.
Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе�Расшиблась весенним дождем обо всех,�Но люди в брелоках высоко брюзгливы�И вежливо жалят, как змеи в овсе.
У старших на это свои есть резоны.�Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,�Что в грозу лиловы глаза и газоны�И пахнет сырой резедой горизонт.
Что в мае, когда поездов расписанье�Камышинской веткой читаешь в купе,�Оно грандиозней святого писанья�И черных от пыли и бурь канапе.
Что только нарвется, разлаявшись, тормоз�На мирных сельчан в захолустном вине,�С матрацев глядят, не моя ли платформа,�И солнце, садясь, соболезнует мне.
И в третий плеснув, уплывает звоночек�Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.�Под шторку несет обгорающей ночью�И рушится степь со ступенек к звезде.
Мигая, моргая, но спят где-то сладко,�И фата-морганой любимая спит�Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,�Вагонными дверцами сыплет в степи.
Лето 1917
Люблю грозу в начале мая,�Когда весенний, первый гром,�Как бы резвяся и играя,�Грохочет в небе голубом.
Гремят раскаты молодые,�Вот дождик брызнул, пыль летит,�Повисли перлы дождевые,�И солнце нити золотит.
С горы бежит поток проворный,�В лесу не молкнет птичий гам,�И гам лесной и шум нагорный —�Все вторит весело громам.
Ты скажешь: ветреная Геба,�Кормя Зевесова орла,�Громокипящий кубок с неба,�Смеясь, на землю пролила.