4.2.Знак в коммуникации животных: произвольность, передача информации идеального характера (на примере сигналов-символов)

Произвольность знаков в социальной коммуникации животных состоит в эмансипации сигналов от мотивационного состояния особи-демонстратора; эмансипируется как форма выражения сигнала (в которой у территориальных сигналов «никак не просматривается» агрессия, у брачных – сексуальное возбуждение), так и значение. В случае стимулов это невозможно: форма сигнала, тот специфический образ, который демонстрируется партнёру, по сути дела есть ритуализированное выражение внутреннего состояния животного, пантомима, а адекватное восприятие «сообщений» невозможно без того, чтобы реципиент не находился в соответствующем мотивационном состоянии или не был «приведён» к нему под «давлением» специфической стимуляции от партнёра.

Это надо доказать, поскольку само деление сигнальных средств на знаки и стимулы только-только начало приживаться. Исследование же знаков в собственном смысле - обладающих произвольностью, свободным значением, передающих информацию идеального характера началось совсем недавно (хотя исследования коммуникативных систем видов, использующих сигналы-символы, показывают бурный рост, Evans, 2002; Evans, Evans, 2007; Фридман, 2006, 2008а).

Эмансипация сигнала у этологов точно соответствует понятию произвольности знака у лингвистов (Барулин, 2002); идея здесь принадлежит Н.Тинбергену (Tinbergen, 1952; Hinde, Tinbergen, 1958: 259) и связана именно с эмансипацией от мотивационной подосновы. Согласно ей, комплекс фиксированных действий животного, став социальным ритуалом, выходит из-под контроля внутренних мотивационных переменных и переходит под контроль внешних механизмов социальной коммуникации. Одновременно увеличиваются выделенность и дискретность демонстраций как «значащих структур» потока поведения, и стереотипность исполнения демонстраций, но рвётся причинно-следственная связь между уровнем мотивации индивида и предъявлением демонстрации, соответствующей этому уровню (Groothuis, 1989a-b).

На начальных этапах онтогенеза агонистических и брачных демонстраций птиц основным внутренним фактором, определяющим их появление в потоке действий животного, является уровень тестостерона. У 10-дневных птенцов озёрной чайки Larus ridibundus инъекции тестостерона ускоряют проявление ритуализованных демонстраций и одновременно ведут к сильным респираторным проблемам (более чем существенным при интенсивных столкновениях между птенцами), а также к задержкам роста, нарушениям защитной окраски. Временное введение тестостерона вызывало продолжительное, но затем исчезающее проявление демонстративного поведения. При повторных инъекциях тестостерон стимулировал появление в первую очередь именно тех демонстраций, которые при первой стимуляции появлялись чаще всего (Ros et al., 1994).

По мере роста уровня тестостерона, подкрепляемого учащением конфликтов в птенцовых группах, дополнительная стимуляция гормоном ослабляется и становится необходимой лишь для самых частых и продолжительных демонстраций. Остальные появляются под воздействием чисто социальных факторов, тем более что птицы и так достаточно мотивированы к постоянным взаимодействиям друг с другом. В дальнейшем предъявление демонстраций полностью освобождается от стимуляции или опосредования тестостероном (Ros et al., 1994).

Вообще первое появление специфических структур поведения - ритуализованных демонстраций в онтогенезе особи связано с определённым изменением мотивационных переменных, со сдвигами гормонального уровня либо с изменением других значимых биологических характеристик, внешним выражением которых демонстрация служит первоначально. Далее с накоплением опыта эффективного употребления демонстраций ряда (ухаживания, угрозы и пр.) они постепенно теряют связь с исходной мотивационной подоcновой и становятся существенно независимы от состояния, гормонального статуса и других внутренних характеристик особи-демонстратора, обретая взамен жёсткую причинно-следственную связь с соответствующей проблемной ситуацией – именно той, появление которой данная демонстрация «маркирует» как сигнал и орудием разрешения которой она служит как деятельность в следующий момент развития взаимодействия.

Онтогенетический процесс превращения действий в демонстрации исследовали у озёрных чаек. Использовали метод каспар-гаузер эксперимента: поскольку развитие демонстраций ускоряется в результате контактов с родителями и чужими взрослыми птицами (вторгающимися на гнездовой участок), птенцов выращивали группами по 2-4 до возраста 9 недель.

Затем чайчат из разных групп объединяли и они совместно росли в авиарии (где и размножались). Все три главные агонистических демонстрации («кашлянье», «распластанная» и «наклонная» позы) развиваются непосредственно из движений страха и агрессии путём ритуализации отдельных действий, осуществляющих эти намерения индивида. Агрессивные действия появляются в возрасте около 1 недели, достигают пика около 2-х и становятся снова редкими в возрасте 6 недель (примерное время подъёма на крыло). Основные проявления страха – затаивание и бегство; частота обоих действий медленно, но постоянно растёт в период пребывания в гнезде (Groothuis, 1989а-b).

Во внутригрупповых конфликтах молодые чайки защищаются от агрессора эффективней взрослых. Они затаиваются и вблизи него неожиданно подпрыгивают, резко и сильно клюются, после чего отбегают назад. Это типичный конфликт стремлений к нападению и к бегству, одновременно присутствующих у животного, который ещё не начал ритуализироваться. Если агрессор не уходит, но продолжает двигаться вблизи затаившегося птенца, то агрессия пересиливает, и часто неожиданно для него самого (Groothuis, 1989а-b).

По мере превращения агрессора из врага в оппонента и социального компаньона по агрессивным взаимодействиям в данной группе у чайчат происходит ритуализация прямых действий страха и агрессии. Молодые чайки всё чаще и чаще останавливаются после атаки пришельца вместо завершающего клевка, сами действия нападения всё больше ингибируются, завершающий отскок просто исчезают. Отдельные движения становятся всё более «гротескными» и «демонстративными», как будет демонстративным любое резкое движение, если его резко остановить и удерживать «остановленным», не «смазывая» (без тремора, перерывов и пр.).

Открытая (неритуализованная) агрессия сменяется ритуализованной, из начальных движений нападения развиваются агонистические демонстрации. Первые 5 недель они весьма изменчивы по форме. Это именно экспрессивная реакция (выразительное движение), а не демонстрация определённого сигнала в определённой ситуации, тем более что их появление в потоке действий птицы определяется именно внутренними факторами. Затем все 4 демонстрации становятся фиксированными по форме, их употребление определяется целиком социальными факторами (коммуникативным «значением» каждого сигнала в данной группе, Groothuis, 1989a-b).

По мере накопления истории побед и поражений каждой особи у всех чаек в авиарии постоянно увеличивается синхронность и согласованность употребления демонстраций в агонистических взаимодействиях – даже у птиц, контактирующих друг с другом редко или вообще никогда. Это маркирует превращение демонстрации из пантомимы в знак и тем самым завершение эмансипационного процесса.

Благодаря эмансипации животные-участники взаимодействия могут эффективно сигнализировать партнёру о специфических ситуациях ухаживания, угрозы, предупреждения об опасности и пр., даже если не находятся в соответствующем мотивационном состоянии (скажем, недостаточно возбуждены). А партнёр, соответственно, может эффективно реагировать на сигнал независимо от мотивационного состояния и непосредственной «втянутости» во взаимодействие, обычно влияющей на данное состояние; это особенно важно для «зрителей» процесса, эффективно использующих сигналы непосредственных участников взаимодействия (или исходы процесса в целом, также «означенные» в сигналах) для корректировки собственной программы поведения.

Е.Н.Панов (2008) неверно понимает эмансипацию сигналов как «отделение структур, несущих значение, из «аморфной» цепи повседневного поведения» (то есть отделение специфических элементов – демонстраций от действий, пусть даже связанных с данной ситуацией). У Тинбергена и других классических этологов соответствующий процесс происходит в эволюционных масштабах времени и называется ритуализацией. А эмансипация сигналов от мотивационной подосновы происходит постоянно и на наших глазах в онтогенезе индивидов, использующих данные сигналы. Как показывают исследования T.Groothuis и др., это обязательный этап онтогенетического развития демонстраций.

В случае знаков в форме материальных носителей сигнала – демонстраций – мотивационное состояние самого демонстратора и другие элементы содержания сообщений, которыми обмениваются особи никогда не «прочитывается» напрямую. Здесь уже требуется «знание языка»: значение сигнала кодируется специфическими характеристиками формы и не реконструируется без владения кодом и «включённости» в соответствующую систему коммуникации.

Соответственно «язык животных» здесь и далее понимается как семиотическая система, специально приспособленная для обслуживания информационного обмена во взаимодействиях определённого типа. Так определяет семиотическую систему А.Н.Барулин (2002), что согласуется с известным определением языка де Соссюра (2004) ««Язык – система дифференцированных знаков, соответствующая дифференцированным понятиям», что почти идентично определению сигналов-символов с их значениями идеального характера.

Главное, это определение в равной мере годится для знаков в системах сигнализации животных и знаков в разных системах человеческой коммуникации, от речи до денег и ритуального танца. Оно позволяет рассматривать те и другие на одном основании, в отличие от собственно лингвистических определений языка, тем более что в их отношении сами лингвисты ещё не успели доспорить.

То есть знак как элемент семиотической системы в первую очередь обслуживает сообщество как целое, поддерживая и структурируя его в процессе взаимодействий. И лишь во вторую очередь знак обслуживает биологические потребности индивидов нечто выразить: притом что знак реализуется специфическими телодвижениями индивидов, «складывание» нужных телодвижений в знак в нужных ситуациях взаимодействия подчинено общесистемной задаче «означивания» последних, а выражение индивидуальных побуждений в связи с ситуацией достигается ровно настолько, насколько активность животного воспроизводит знак и эффективно использует его в процессе коммуникации.

Так, опыты В.К.Рябицева (1995) с агонистическим демонстрациями поморников рода Stercorarius показали, что за пределами территориального конфликта сигнальная функция демонстраций утрачивается. Как только в «мире» гнездовой пары поморников проблемная ситуация из категории охраны территории сменяется ситуацией окрикивания хищника (в контексте охраны гнезда), демонстрации птиц кардинально меняются или вообще замещаются прямым действием. Соответственно, переход от сигналов территориальной агрессии к сигналам окрикивания хищника «для поморников» означает логические изменения в категории конфликтов, развёртывающихся в социальной системе вида (если можно говорить о логике применительно к реализации инстинкта), а не мотивационные изменения в самой особи, которые могут быть, а могут и не быть.

 Изменения категории взаимодействий с внешним объектом, в которые вступят особи в следующий момент, и изменения категорий проблемных ситуаций по ходу взаимодействия обозначаются только сигнальными средствами – разными элементами сигнального репертуара, соответствующими ситуации и типу взаимодействия. Они никогда не обозначаются телодвижениями или звуками, внешними по отношению к сигнальной системе, не принимающими участия в составлении визуальных и акустических демонстраций вида, даже если эти движения или звуки обусловлены той же мотивацией, что вызывает появление и удержание демонстраций.

То есть семантическое единство (типологическое сходство взаимодействий и ситуаций внутри него) важней мотивационного (сходства и различия состояний особей, втянутых во взаимодействие) и именно оно обозначается сигналами в случае «знаковости» демонстраций. В данном конкретном исследовании это заставляет делать вывод о «знаковости» видовых угрожающих демонстраций поморников, функционирующих как дифференцированные сигналы территориальной угрозы, тогда как окрикивание хищника неспецифично.

В отличие от семиотической системы («языка»), пантомима и шире – всякая система стимулов в первую очередь обслуживают биологическую потребность индивидов нечто выразить (агрессию, сексуальность, страх и пр.). Возможность использования этого «выражения» для потребностей коммуникации (в том смысле, что внешние образы данного выражения – пантомима – могут понудить реципиента к «правильному» реагированию) возникает побочно и вторично. Так, угроза сама по себе влияет на мое состояние и либо подавляет волю к сопротивлению, либо разжигает ее, то же самое относится к влиянию открытых действий сексуального характера, способных или побудить к сближению, или же вызвать агрессию и уход.

Аналогичным образом у человека в так называемых зонах бытования насилия (дворовые компании, армия) угроза со стороны сильного противника действует не менее сильно, чем удар, и меняет состояние реципиента без всякого участия сигналов-посредников. При этом используется механизм стимуляции подобного подобным, который «работает» со всеми реакциями индивида, необязательно сигнального характера (Гольцман, 1983; Винарская, 1987; Гольцман и др., 1994; Щепанская, 2002).

Поэтому уместно говорить об увеличении степени «знаковости» демонстраций в процессе перехода от первой ступени эволюции сигнальной системы вида ко второй, по ходу которого растёт инвариантность всех характеристик структуры сигнала, кодирующих специфическую информацию и сообщающих её без воздействия на партнёра, но падает значение специфического эффекта воздействия сигнала. Одновременно становятся всё менее выделимыми и нечёткими те параметры форм демонстраций, «через которые» транслировались эти воздействия.

То есть в ряду превращения стимулов в знаки[1] становится всё более важно устойчиво воспроизводить специфические инварианты формы сигнала в изменчивых телодвижениях возбуждённых особей, несмотря на то, что почти все обстоятельства препятствуют этому – персональные различия между особями, растущее возбуждение участников, внешнее беспокойство, контекстуальные различия между взаимодействиями. Напротив, в том же ряду становится всё менее важно развивать определённую «мощность поведения», характеризуемую силой и специфичностью стимуляции. Так что у одних и тех же «материальных носителей» сигнала – демонстраций ухаживания, угрозы, предупреждения об опасности etc. процесс возрастания «знаковости» формы сопрягается с ослаблением силы и специфичности действия как релизеров.

Как видно из проанализированных примеров, это проявляется

- в увеличении инвариантности воспроизведения формы сигналов, в том числе в дифференцировании форм разных демонстраций ряда, исчезновении континуума переходов между альтернативными типами сигналов ряда, их противопоставлении друг другу не только семантически, но и структурно (и в первую очередь структурно),

- в эмансипации продуцирования сигналов от мотивационной подосновы, а сигнального восприятия – от производимой стимуляции, специфической или нет.

Всё это, по нашему мнению, отражает общую тенденцию превращения сигнальных средств, используемых животными в процессе коммуникации, из стимулов в знак, переход от манипуляции поведением партнёра к его информированию, когда выбор действий на основании сигнальной информации целиком остаётся за ним. Исследования последних лет обнаруживают этот переход в самых разных группах позвоночных, относящихся к разным классам, от рыб до млекопитающих: ящерицы, птицы, социальные грызуны, хищные, полуобезьяны и обезьяны. Поэтому его можно считать универсальной тенденцией эволюции сигнальных систем, а не частной особенностью соответствующих групп.

Соответствующий сдвиг, связанный с увеличением «знаковости» демонстраций, был зафиксирован в структуре предупреждающих об опасности криков грызунов, в структуре агонистических демонстраций птиц и ящериц, ухаживательных демонстраций птиц и рыб.

Так что обсуждение первых четырёх вопросов из пяти поставленных в начале раздела 3.4. оказывается высоко осмысленным применительно к конкретным видам и конкретным эволюционным линиям (рядам родственных видов). Оно позволяет вскрыть содержательные различия между коммуникативной системой видов, использующих стимулы, и видов, в том же контексте общения использующих знак при сохранении гомологии «материальных носителей» - демонстраций. Первые (для которых ответ на вопросы 1-4 положителен) оказываются эволюционным предшественниками вторых.

 

 


[1] Процесс разворачивается «на базе» определённых рядов  демонстраций, гомологичных между собой у близких видов – элементов такого эволюционного ряда, раздел 5.1-5.2.