Воспоминания К.Эпштейна (1930 - 2019,Умань)

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ ДЕТСТВА

Я, Эпштейн Карл Иосифович, родился 14.02.1930 года. До 1937 года мы проживали в г. Москва, ул. Сесвятская. В апреле 1937 года отец был арестован как враг народа. Мать моя, Эпштейн Бетя Яковлевна, родом с Украины – г. Дунаевцы Хмельницкой обл. Нас из Москвы выслали. В то время ещё не вышел указ Сталина о том, чтобы родственники арестованных ссылались в лагеря. За нами из Дунаевец приехал мамин браг, Мотя Фишерман – мой дядя. Мы с апреля 1937 года проживали в г. Дунаевцы. В школу я пошёл с 8 лет и до войны окончил 3 класса Дунаевецкой школы. Началась война, мы пытались эвакуироваться, но вернулись обратно, т.к. мать не сумела е двумя детьми сесть на поезд, а станция находилась 18 км от Дунаевец.

Пришли немцы, город Дунаевцы был сдан без боя. Началась жизнь при немцах. 1 сентября 1941 года я пошёл в 4-й класс, но где-то через неделю всех еврейских детей из шкоты выгнали. Меня мать отдала учиться на сапожника. Мы уже знали, что немцы убивают евреев, но население, в большинстве своём, относилось к евреям враждебно, и идти было некуда. И вот начались издевательства над евреями. Евреям г. Дунаевцы была назначена контрибуция в сумме 200 000 руб. и 5 кг золота. Тогда евреи г. Дунаевцы создали юденрат. Юденрат состоял из известных евреев города. Они знали, кто из евреев сколько может дать. И евреи г. Дунаевцы откупились. А евреи г. Миньковцы, находящегося в 20 км от Дунаевец, контрибуцию не выполнили, и там произошёл погром – первый и последний. Там, в г. Миньковцы, жила моя бабушка – мама моей мамы, тётя, дядя и их дети. Все, кроме бабушки, погибли. Это было осенью 1941 года. Бабушка чудом уцелела, и вот моей маме передали, что бабушка жива. Мать послала меня за бабушкой, и я привёл бабушку к нам в Дунаевцы. Бабушка помылась, одела длинную белую рубашку, легла и ничего не кушала, через пару недель она умерла. Мы её похоронили. Бабушка знала, что её ждёт, и решила умереть.

Юденрат распределял евреев на работу. В Дунаевцах, в бывшем садике, находилась комендатура и дробили камни, делали дорожки для коменданта. А зимой 1941–42 гг. нас гоняли чистить от снега дорогу, ведущую на Дунаевецкую станцию. И так все евреи Дунаевец и, надо отметить, что в Дунаевцах было очень много беженцев – черновицких евреев, работали на разных работах под руководством юденрата. И вот весной 1942 года на евреев г. Дунаевцы наложили новую контрибуцию – 300 000 руб. и 10 кг золота. Гетто в Дунаевцах ещё не было, и евреи жили по всему городу. Юденрат составил списки евреев, которые должны платить. Нашей семье тоже надо было платить, но мы были очень бедные, но перед самой войной мама получила из Польши посылку от нашего дедушки из Белостока (Польша). Там были авторучки мне и Розе (сестре) и комплект вилок и ложек из серебра. И мама это сдала в юденрат.

Помощником юденрата был наш сосед Шике Корин (с его сыном Сашей я встречался уже где-то в 1960–1961 году). Дело в том, что начиная с 1953 года, я регулярно, до прошлого года, ездил в Дунаевцы на могилы наших близких.

Итак, евреи и эту контрибуцию выполнили, но, несмотря на это, 2 мая 1942 года всех евреев города согнали на бывшую МТС и началась сортировка. Стариков и детей, матерей с маленькими детьми и отцов, которые не хотели оставлять своих детей, сгоняли в одну сторону, а работоспособных – в другую. Так меня отделили от матери с сестрой и нашу колонну, растянувшуюся на несколько километров, погнали по дороге на Миньковцы. Охрана состояла из пеших полицейских и полицейских на бричках, вооружённых винтовками. И было несколько немцев из зондеркоманды с автоматами в касках и с бляхами на груди. Идти надо было около 3 км. Там находились горы и вход в горизонтальные шахты.

И тут произошла заминка, колонна остановилась, т.к. полицаи и немцы заставляли евреев раздеваться догола. Колонна, длиной в несколько километров, остановилась, люди начали разбегаться, началась паника, стрельба. Я тоже побежал, за мной погнался немец с автоматом. Это была окраина Дунаевец, все дома одноэтажные. Люди, украинцы, закрылись в домах, боялись. Я побежал за дом и вскочил в уборную, опустился вниз и повис на руках. Немец в уборную не зашёл, а из автомата прострочил по уборной. В уборной я просидел до вечера. Ни немцы, ни полицаи преследовать евреев, которые удрали из колонны после погрома, не стали. В основном это были пацаны моего возраста 10–14 лет.

Всех евреев, которых гнали к шахте, раздевали и загоняли живьём в шахту. Потом вход взорвали, и они там все умерли. Это был первый погром в Дунаевцах. Убивали стариков, детей и родителей, которые не хотели оставлять своих детей. Я дождался темноты, хозяйка дома принесла воду, я до колен был в дерьме, помылся и, когда совсем стало темно, стал пробираться домой. Возле нашего дома лежала куча трупов, в основном это были те люди, которые прятались, и больные, они не могли пойти на сборный пункт в МТС. Их выводили из домов полицаи и расстреливали. Подойдя к дому ночью на 3 мая 1942 года, я услышал шум – это полицейские грабили еврейские дома. Я спрятался под кучу трупов, полицейские прошли мимо. Я пролежал под трупами до утра. Утром немцы акцию закончили и всех евреев, которые были признаны трудоспособными, отпустили по домам. Вылез из своего укрытия и я. Моя мать и моя сестра были уже дома, когда и я заявился.

И тут, буквально через несколько дней, началось строительство гетто. Надо отметить, что еврейские дома после первого погрома разграблены не были, т.к. нас, пацанов, юденрат заставил сносить все вещи убитых евреев, что мы и делали в течение нескольких дней. Сносили вещи в бывший магазин. Взрослые мужчины строили гетто. Это целый район обносился забором из колючей проволоки. В этот район согнали всех оставшихся евреев после погрома. Спаслось и много детей разного возраста и старики некоторые. Спасся и мой друг Миша 12 лет, и после второго погрома он спасся и умер лет 5 тому назад. Его мама с его братом погибли при первом погроме. Спаслась моя двоюродная сестричка Геля 4-х лет, она до второго погрома жила в нашей семье. Её мать, родная сестра моей мамы, тётя Соня со старшей дочерью Ривой 6-ти лет погибла в шахте. А девочку Геню она передала через проволочный забор МТС одной медсестре – рядом была больница, и девочку подстригли наголо и положили в инфекционную палату. Когда немцы проверяли, им сказали, что у девочки тиф. Так она уцелела, и её отдали моей матери. Началась жизнь в гетто. Юденрат распределял на работы и однажды 18 человек послали на станцию выгружать уголь. Они, почему-то не закончив работу, самовольно вернулись. И тут начали делать на столбах крючки виселиц, всех 18 человек – парней арестовали, согнали из домов всех евреев и стали этих парней вешать. Люди разбежались, я спрятался на чердаке и смотрел, как вешали. Повесили всех 18 парней.

Самое трудное это было пропитание. Все вещи, которые у нас были, мать променяла на продукты. Помню однажды, уже в гетто, мать променяла отцовские валенки на пуд муки врачу-ветеринару. Из села Горчишное я потом много раз ходил к ним в село, и они всегда давали мне продукты. Наша семья состояла из 4-х человек в гетто, и обеспечение продуктами полностью ложилось на меня. Я ночью удирал из гетто и ходил с торбой по сёлам, прося у крестьян подаяние. Ходить приходилось в дальние сёла за 10-12 км, т.к. в ближние сёла ходили очень многие, такие, как я. В основном за день набирал 15-20 кг продуктов и – в гетто, а ночью возвращался. Крестьяне, в основном, давали кто картошку, кто и яйцо даст, стакан муки, кукурузу, а кто и собаку отпустит – разное бывало. Но в основном давали, иначе бы в гетто все с голоду поумирали. Над нами жил сосед, мужчина лет 30-35, он после первого погрома спасся с женой и дочкой лет 6-и. Под нашим домом был длинный погреб, но немцы все погреба опечатали. А этот погреб находился под нашей комнатой, сосед пробил лаз и мы, как только услышали, что завтра будет погром, все спускались в этот погреб. Ждали погрома. То, что погром будет, в гетто знали все. Из гетто взрослых выводили на работу, детей не выпускали. Охраняли гетто полицаи, на шапках у них и рукавах жёлтые трезубцы. Мне и сейчас ещё жутко, когда я вижу нашу символику –

тот же трезубец. Все евреи носили жёлтые латы, мы, пацаны, носили их на верёвочках – пошёл по сёлам, снял латы и в карман. Потом стало сложней – заставляли пришить к одежде.

Неоднократно мы прятались в погребе, ожидая погрома. Я помню, что этот мужчина, который соорудил лаз в погреб, рассказывал, что немцы Москву не взяли, что наши наступают и вот-вот возьмут Харьков. Из нашей большой родни, что проживала в Дунаевцах, осталось только нас 4 человека. Все остальные погибли в шахте в мае 1942 года. А у мамы была большая родня. И вот наступило 18 октября 1942 года. В лагерь вернулась рабочая бригада, которая копала большие длинные ямы. Им сказали, что эти ямы для буртов под картошку. Это было на окраине села Чанькив, в 4-х км от Дунаевец. Место называется Солонынче. Эти люди и рассказали, что эти ямы для евреев и что будет погром. Вот тут-то 18 октября вечером, уже было темно, гетто усиленно охранялось, люди ожидали, что 19 октября будет погром. Мы сидели в комнате, и мать, обращаясь ко мне, сказала: “Карл, хоть бы ты удрал – спасся и когда-нибудь отомстил бы за нас”. Это были последние слова, которые я слышал от своей матери.

Не сказав ни слова, не попрощавшись, я 18 октября 1942 года пролез под проволокой и исчез в темноте. Часовой меня не заметил – моросил дождь. Часов в 11-12 я пришёл в село Горчишное и постучал к тому ветеринару, который на муку выменял у моей матери валенки отца. Они меня впустили, и я ночевал у них. Из дома меня не выпускали, боялись, что увидят соседи. 19 октября, днём, в селе уже знали, что в Дунаевцах погром. Мне строго-настрого велели из дома не выходить, прятали меня под печью, а ночью ложили спать на печь. И вот ночью, часа в 2-3, раздался стук в окно, меня тут же отправили под печь, и когда открыли дверь – в дом вошла еврейка, тоже их знакомая учительница младших классов Дунаевецкой школы Койшман Елизавета Семёновна. Это было 20 октября 1942 года. У неё сзади на спине была маленькая дырочка – входное отверстие от пули, а спереди была оборвана часть левой груди. Она вошла и упала. Тут потребовалась и моя помощь. Мы её уложили на лавку и ветеринар начал обрабатывать рану. Ему помогала жена Мария. И вот, когда Елизавету Семёновну перевязали, а это происходило ночью 20.10.1942 года, ко мне обратились хозяева и сказали, что двоих они держать-прятать не смогут и что я должен уйти.

Как только начало светать, я покинул дом своих спасителей, которые прятали меня двое суток. Куда идти? Начало светать, я почти разут и раздет – холодно. И вдруг я услышал, что кто-то рубит дрова, пошёл на стук топора, смотрю – здоровый мужик рубит дрова, в сапогах и нижней рубашке. Я спросил, можно ли войти, но тут на пороге появилась женщина, видимо, его мать, и она меня впустила в дом, причитая: «Що це робиться на світі». Она усадила меня к столу, нарезала хлеба, подала целую миску борща, и я стал кушать, а она всё причитала. Во дворе стучит топор, а я всё ем. Хозяйка дала мне кушать кровяную колбасу. И тут входит в дом тот мужик, что рубил дрова. Он оделся, подошёл ко мне и говорит: «Збирайся, жидок!» Передо мной, в форме полицая, стоял тот дядька, что дрова рубил. А его мать принесла мне целую тарелку кровяной колбасы. Я одел своё пальтишко без карманов и стал засовывать под подкладку эту колбасу. Я знал, куда он меня поведёт, но оставить колбасу просто не мог. В углу комнаты он взял винтовку и повёл меня через село в Дунаевцы.

Шёл дождь, идти было очень скользко, к его сапогам налипал чернозём, а мы всё шли. Идти до Дунаевец надо 6 км – три подъёма и три спуска. И вот пройдено два подъёма и начался спуск, а там и последний подъём, когда уже бежать будет поздно. Справа на пахоте стоял трактор, сзади шёл полицай, и к началу спуска я рванул к трактору по пахоте, полицай за мной, крича: «Стій! Стій!», но я лёгкий и уже за трактором, а он по пахоте в сапогах застрял. Раздалось два выстрела. Я бежал, только кровянка била меня по ногам, мешая моему бегу. Я до сих пор думаю, почему он в меня не попал? И прихожу к выводу, что стрелял он просто так. Кто его знает... Я удрал. Кругом леса, холодно. В лесу я нашёл траншею, набрал туда листьев и прятался там несколько дней. Куда идти? Домой? Дома уже нет, нет никого, я уже знал, что такое погром. Знал, что в семьях меня никто не спрячет, знал, что за бешеной собакой так не охотятся, как за евреями. Я боялся встречи с людьми. И я решил идти на восток – там наши. И я двинулся по ночам на Винницу, а днём прятался в лесу, съел кровяную колбасу, питался чем попало.

И так я добрался до г. Бар Винницкой области. При входе в город надо перейти мост через Южный Буг. При входе на мост стоит румынский часовой, а с другого конца – немецкий. Я слышал, что румыны евреев не убивают и, подойдя к румынскому часовому, стал проситься, чтобы он пропустил меня на свою территорию. Но он меня не пускал. Потом мне говорили, что румыну надо было хоть кусок мыла дать, и он бы пустил. Но у меня кроме лохмотьев ничего не было. И я прошёл через мост вместе с крестьянами, идущими утром в г. Бар на базар. Но в Баре, оказывается, тоже вылавливали таких, как я, И на базаре меня схватили полицаи, привели в комендатуру. Меня поместили в чулан для беспризорников. И вот меня полицай – казак в папахе с трезубцем – повёл к коменданту. Комендант-немец спрашивает: «Bist du Jude?» («Ты еврей?»). Я прикинулся, что не понимаю, что он спрашивает, Переводчик перевёл: «Ты жид?». Я сказал, что я украинец, и что фамилия моя Заботюк Владимир. Немец гаркнул: «Ноsen ар!». Переводчик

перевёл: «Сними штаны!» Я всё понял, но специально стал медлить, делая вид, что стесняюсь. И тогда переводчик рванул с меня штаны. Немец гаркнул: «Weck Fonhier!», что значило – «вон отсюда». Тут надо пояснить, что отец мой был коммунистом, и он не признавал религию евреев, которая требовала делать мальчикам обрезание. Таким образом я был опасен.

Стал уже Заботюк Владимир, беженец из Донбасса, и придумал себе отчество – Павлович. А Заботюк Володя – это мальчик, с которым я сидел в школе за одной партой. Проболтался я в г. Бар несколько дней, добывая пропитание на базаре. В самом городе Бар есть большой сахарный завод (тогда был). Там был сборный пункт по отправке молодёжи в Германию на работу. Отправляемым давали по 2 буханки хлеба-кирпичика и по два колечка колбасы. Вот туда я и подвязался работать грузчиком. Многие отказывались от хлеба, т.к. у всех были полные мешки с продуктами, и у меня появилось много хлеба, иногда и колбаса. Жил я вместе с молодёжью, которая ждала отправки, в длинных ангарах, ночевали на соломе.

И вот, прибавив себе ещё 2 года, т.е. записался я с 1928 года рождения, и был в ноябре 1942 года отправлен в Германию на работу, как Заботюк Владимир Павлович, 1928 г.р. По дороге один раз в день кормили горячей пищей. Через несколько дней нас высадили в лесу, уже в Германии. Мне на шею повесили номер, сфотографировали и я узаконил свою фамилию, имя и год рождения. Это был распределительный лагерь. Через несколько дней нас – целую группу – отправили в город Берлин-Бриц в лагерь.

Лагерь был большой. Рабочий лагерь размещался в бараках, нас было человек 1000-1500, почти все из Украины. Берлин-Бриц – это остановка электрички, а потом до лагеря несколько остановок трамваем. Все мы работали на химическом заводе «Ридель верке». Лагерь охранялся пожилыми немцами-поляками. Приближалось Рождество. Мой мастер-немец, с которым я работал на этом химзаводе, говорил, что он меня на Рождество заберёт к себе домой. И вот наступило Рождество. Был выходной. Меня вызвали к коменданту, а там меня уже ждал мой немец. Меня переодели, и на трамвае мой немец повёз меня к себе домой на Рождество. Был конец 1942 года. Кормили в лагере плохо, одежда была холодная, а обувь – деревянные колодки или ботинки на деревянной подошве. Немец жил недалеко в районе Берлин-Бриц. И вот меня привезли в квартиру. Нас уже ждали родственники моего немца. На меня смотрели как на дикаря, а я не рассчитал свои силы и набросился на еду. После лагерной пищи у меня начался понос, и я почти всю ночь просидел в туалете. Утром немец отвёз меня обратно в лагерь, оставив мне одежду, в которую меня переодели.

Наступил 1943 год, и начались каждую ночь бомбёжки. Каждую ночь тысячи американских самолётов уничтожали Берлин – квартал за кварталом. Нас из лагеря стали часто водить на разборку разрушенных домов для извлечения из-под развалин живых и мёртвых немцев. В 1943 году зенитки, при помощи прожекторов, сбивали довольно много американских самолётов, а уже в 1944–45 гг. зенитки почти молчали, но американцы продолжали бомбить Германию до конца войны. Итак, в 1943 г. я работал на химзаводе «Ридель». В обеденный перерыв весной 1943 года я видел группу евреев-мужчин в белых халатах, но с жёлтыми звёздами на рукавах. В воскресенье был выходной, и я из лагеря выбирался в город, садился возле хлебного магазина и просил у немок хлебные карточки. И многие немки давали талончики по 50 гр. Я в магазине отоваривался и нёс хлеб в лагерь. В это время в лагерь пригнали много людей с детьми из Орла и Сталинграда. Был случай, когда одна немка привела меня к себе домой, накормила, дала хлеба и отпустила.

Работая на химзаводе, я всё время вредил немцам, пробирался на склад, разбивал бутыли с кислотой и т.д. Но однажды дымовые шашки, которые собирали в цехе, перестали дымить. А я работал на вращающихся барабанах-смесителях, в которых смешивался порошок серый и белый. Я всегда недосыпал белого порошка, но тут переборщил, и дымовые шашки перестали дымить. Немец, начальник цеха гер Папе (Раре) вызвал меня к себе в кабинет, они легко установили виновника, а было лето 1943 года. В кабинете гера Папе меня положили на софу, две немки-мастера держали, а гер Папе стянул с меня штаны и отхлестал тонким шлангом, приговаривая: «Саботаж, саботаж». Когда после работы наша команда вошла в лагерь, меня тут же повели к коменданту. О саботаже он уже был осведомлён. Комендант дал мне несколько оплеух и меня отвели в стоячий карцер. В карцере я провёл два дня, мои товарищи ночью через вентиляционную трубу бросали мне хлеб. На третий день меня выпустили из карцера и повели к коменданту. Там уже ждал полицай, который и повёз меня в Берлин-Моабит – там была тюрьма, в которую меня и сдали. Судьбу мою решал офицер-следователь на русском языке. Я рассказал, как было – и что плохой порошок, и что я не саботажник. Он спросил, комсомолец ли я? Я ответил, что не знаю, что это такое. Он видел, что перед ним ребёнок и присудил мне 3 удара резиновой палкой. Я получил свои 3 удара, и через неделю меня забрали из тюрьмы и опять привезли в лагерь.

Я помню, что мои товарищи, когда я вернулся, сохранили мои пайки и я наелся. И снова начал работать на том же химзаводе, только в другом цехе. Осенью 1943 года мы с моим другом из Сталинграда, Гриша его звали, он был мордвин, решили бежать из этого лагеря. Он был старше меня года на 4-5 и заикался. Фамилию его я не помню. Днём мы удрали с завода. Целую неделю скитались по Берлину, в развалинах разбомбленных домов. И вот однажды нас поймали, и я снова оказался в Моабитской тюрьме. С Гришей я больше не встречался. Меня направили в детский блок. Я сказал, что работал у бауэра (хозяина), он меня бил и я от него удрал. Где этот бауэр и где это село – я не знаю, Целый месяц я проработал уборщиком камер в этой тюрьме. О том, что я уже раз был в этой тюрьме, немцы не догадались. Я нахо­дился в другом блоке, для беглецов.

В это же время в одной из камер си­дел Муса Джалиль – татарский поэт. И когда я прочитал в газете «Извес­тия» о том, что в г. Казань открыт музей Мусы Джалиля, я им написал два письма, что я являюсь одним из последних свидетелей, который ви­дел живого Мусу. Я убирал его камеру. Он сидел в одиночной камере-ка­морке. Но ответа из г. Казань я не дождался. С 22 по 23 июня 1988 года в Киеве проходила Всесоюзная встреча бывших малолетних узников фа­шистских концлагерей. Я тоже участвовал в этой встрече и меня засня­ли на видеокамеру, когда я рассказывал о Мусе Джалиле. Встречу органи­зовывал Советский детский фонд им. В. И. Ленина (высылаю пригласи­тельный билет).

Примерно через месяц меня и Костю Раздорожного из тюрьмы забрал представитель фирмы «Клекнер Дойч». Это металло-тор­говая фирма, которая находится в Берлине-Вайсензее на улице Нюслер, str. 7. Там я и работал до освобождения Красной Армией. В 1945–50 гг. я, служа в армии, неоднократно посещал эту фирму. Мы там получали гвоз­ди, и было у меня там много знакомых немцев, с которыми я работал. Но когда я в 1996 году посетил Берлин и посетил эту фирму, то была уже другая фирма. Но ангары, где я работал, и фирма «Эрих ам Энде» сохра­нились. Работая на фирме «Клекнер Дойч», мы жили в бараке фирмы «Эрих ам Энде». Через забор там же на фирме «Эрих ам Энде» работали 14 парней из Харькова, с которыми мы жили в одном бараке. Дело в том, что остарбайтеры могли жить только в лагерях, а рабочие других нацио­нальностей – прибалты, голландцы, французы – могли жить в общежитиях других фирм. При фирме «Клекнер Дойч» в общежитии жили голландцы. Работали они водителями на грузовиках, которые развозили металл по всему Берлину.

С одним из этих голландцев мы очень сдружились. Он работал водителем, а я у него грузчиком. Его звали Генри Рикес, он из города Роттердама (Голландия). В начале 1997 года я обратился в посольство Голландии с просьбой сообщать мне адрес моего

голландского друга, но они искать не стали – хоть бы дали ответ. Моё письмо находится в посольстве. Я в нём писал, как мы с Генри во время войны вместе работали на фирме «Клекнер Дойч» в Берлине-Вайсензее Нюслер str. 7 и т.д. А на фирме «Эрих ам Энде», которая находилась рядом и специализировалась на сортировке металлолома, так вот эти 14 парней из Харькова работали по сортировке металла, и на эту же фирму прибывали железнодорожные вагоны с фронта, там были разбитые винтовки, гранаты, штыки плоские и другое стрелковое оружие. Эти парни, работая на сортировке, комплектовали, оружие. Контроля как такового почти не было. Выход в город был свободен после работы и в воскресенье. Кормились мы при заводской столовой. Мы с Костей Раздорожным спали с этими ребятами в одном бараке, а работали через забор на фирме «Клекнер Дойч» – я специально акцентирую на этом внимание, потом вам станет понятно, почему я это делаю.

В 1964 году я случайно купил книгу под названием «По следам Героев Берлинского подполья» (авторы Томин Валентин Романович и Грабовский Стефан Борисович, Политиздат, 1964 год, Москва). В этой книге размещена большая фотография, под ней надпись: «Советские комсомольцы, члены группы Макса Зауэра» (имена неизвестны). Это ребята из Харькова, из тех 14 харьковчан, с которыми я вместе жил в бараке фирмы «Эрих ам Энде», и в книге сказано, что они из Берлин-Вайсензее. Я их всех троих хорошо знал – вместе спали и ели. Высылаю Вам это фото. Ошибка в опознании исключена. Сидит в центре Володя Тимошенко, стоит справа Коля – руководитель подпольной группы, стоит слева Володя. К сожалению, фамилий Коли и Володи не помню. Хорошо запомнил фамилию и имя Володи Тимошенко, который сидит. Они все из одной подпольной организации, которая комплектовала и выносила из фирмы «Эрих ам Энде» оружие. Куда и кому уходило это оружие, я не знаю, так как я в этой организации не состоял.

Однажды, придя с работы вечером перед выходным, Коля – руководитель подполья – собрал нас всех 16 человек и объявил, что, как ему объявили немецкие товарищи, наша подпольная организация выдана гестапо, и что выдал нашу организацию Володя Тимошенко, и что он является осведомителем гестапо, и что Володя Тимошенко во всём сознался. После чего было принято решение В. Тимошенко казнить. Почему Коля решил посвятить меня и Костю Раздорожного в тайну существования его подпольной группы, я не знаю. Могу только догадываться. Видимо, хотел убедиться, что мы не предатели. Рядом с бараком была кладовая, в которой хранился инструмент, а в кладовой был металлический ящик, в котором хранились кислородные баллоны. В этот ящик и закрыли Володю Тимошенко. Ящик был высокий, до потолка. И вот после того, как Коля всё рассказал о Тимошенко, был написан приговор, что Володя Тимошенко за измену и т.д. приговаривается к смерти. Совершить казнь было предложено 3-м человекам, а определить этих троих при помощи жеребьёвки. Жребий бросили в шапку, и каждый его тянул. И мне попал жребий «казнить». Несмотря на то, что я был пацан, мне пришлось участвовать в казни В. Тимошенко. Казнь приводили в исполнение: Коля, что справа, Володя, что слева, и я. Мы вошли в комнату-кладовую, где в металлическом ящике был закрыт В. Тимошенко. Коля зачитал ему приговор, дал ему сказать последнее слово, в котором он просил только об одном: не рассказывать его родителям, что он предатель. Он понял, что его сейчас убьют. Коля взял в руку кувалду, которой разбивают чугунный лом, Володя приготовил немецкий плоский штык, мне в руки дали одеяло. Сняли замок с двери ящика и сказали В. Тимошенко, чтобы тот выходил. Он какое-то мгновенье не хотел выходить, потом резко выскочил и Коля ударил его кувалдой. Но промахнулся, и удар пришёлся не по голове, а по плечу. В. Тимошенко, согнувшись от удара, врезался мне в живот, но тут подскочил Володя со штыком и через несколько минут голова В. Тимошенко, завёрнутая в одеяло, билась у меня на груди. Это было зимой 1944 года, видимо, в декабре месяце. Яма была готова во дворе, его закопали.

Обо всём этом я сообщил в Москву в КГБ и подробно описал о его казни, и что на фото мы видим не героя, комсомольца, подпольщика, а предателя, и что я участвовал в его казни. Ответ из КГБ я не получил, но получил несколько писем от автора книги, одно из них у меня сохранилось и я Вам его высылаю. Видимо, моё письмо сотрудники КГБ дали прочитать авторам книги.

Заканчивался 1944 год. И вот однажды, придя с работы в барак, мы никого не застали. Всё было перевёрнуто. Все ребята были арестованы гестапо. Нас с Костей Раздорожным не трогали. Через некоторое время в газете «Новое русское слово» было сообщение о том, что разоблачена подпольная группа, которая работала на фирме «Эрих ам Энде». Одиннадцати человекам были отрублены головы, т.е. гильотинированы. Их было 14, одного казнили, значит, двое на тот период остались живы, но я о них ничего не знаю. Вскоре наступил 1945 год. Нас освободила Красная армия. Я остался Заботюком В.П., прибавил себе ещё два года и пошёл служить в Красную Армию. 1928 год в армию не брали, и я пошёл в другой, запасной, полк. Там я сказал, что родился в 1926 году – взяли.

Служил в Германии до 1950 года. Демобилизовался, стал искать отца. Нашёл в 1952 году. Стали переписываться. Отец жил в Норильске без права выезда. Он в 1944 году разыскивал свою семью в Дунаевцах после освобождения от немцев и получил справку, что его семья – жена Бетя Эпштейн, дочь Роза и сын Карл – погибли от рук фашистов в 1942 году. Мы расстались с отцом, когда мне было 7 лет, встретились, когда мне было 22 года. Отец меня узнал по шраму на ноге. Потом я написал заявление в Президиум Верховного Совета, и мне поменяли фамилию, имя, отчество и год рождения.

В 1978 году я нашёл Койшман Лизу, по мужу она Куперман Елизавета Семёновна. Она как свидетель выступала в Дунаевцах на суде полицейских. Мы встретились в Черновцах в 1978 году, через 36 лет после нашего первого знакомства. Она проживала с мужем Куперман Иосифам Ароновичем, по адресу: г. Черновцы, ул. Тельмана, 16. У них был свой домик. Я с 1953 года ездил на могилы матери и сестры и всё время расспрашивал за учительницу, которая была ранена в левую грудь и пряталась в селе Горчишное, и вот мне подсказали, что она жива, и дали её адрес. Я поехал к ней в город Черновцы, и мы встретились. Она расстегнула кофточку и показала мне шрамы от той полицейской пули. И рассказала, что её всю жизнь мучила совесть за того мальчика, который должен был из-за неё уйти. Её муж, Иосиф Аронович, оказался одним из тех евреев, которые копали ямы в селе Чанькив (Солонынче), и он сообщил в гетто, что будет акция и удрал. Перебрался на румынскую территорию и остался жив. В 1978 году их семья выехала в Израиль.

Вот я и изложил свой жизненный путь до 1945 года.

Моё интервью, данное Стивену Спилбергу 07.04.1987 года [скорее всего, 1997 года], длилось 6 часов 13 минут. В нём я более подробно остановился на жизни евреев в Дунаевецком гетто с 1941 года по октябрь 3 942 года. У меня есть 4 видеокассеты, копии мне прислал Фонд Спилберга и, если у Вас появится необходимость, я смогу приехать, и Вы сможете просмотреть и прослушать видеозапись.

В Горчишное я ездил 2 раза. Семьи ветеринара, которая приютила меня и всю войну прятала Койшман Лизу, уже нет. Жена ветеринара после смерти мужа уехала к родственникам на Донбасс. Её звали Мария. Сам ветеринар ушёл на фронт в 1944 году, вернулся весь израненный и вскоре умер. Полицай, который вёл меня на расстрел в 1942 году, отсидел 10 лет и вернулся в село. Он всю жизнь проработал в селе Горчишное комирныком (кладовщиком). 5 лет назад он был ещё жив.

Всю свою жизнь я скрывал, что был в гетто. Во всех анкетах писал, что был в оккупации и был угнан в Германию в 1942 году. Впервые об этом я заявил в 1988 году на «Всесоюзной встрече бывших малолетних узников фашистских концлагерей», которая проходила в г. Киев.

/ К.И. Эпштейн./