Смела

Общее количество еврейского населения исчисляется в 10 тыс. чел.  

Пострадало не менее 3500 чел. Убитых 61 чел., раненых — 20. Разграблено  более тысячи квартир и 300 ремесленных и торговых заведений.

Там организована подрайонная секция в составе представителя от собеса, представителя паркома, представителя Комфарбанда и уполномоченного черкасской районной секцией т. Райне.

В Смеле секция открыла хлебопекарню, котораяснабжает хлебом питательные пункты, очаги и отпускает хлеб  погромленному населению. В Смеле также существует раздаточный пункт, который  отпускает продукты погромленному населению. Смельская секция приступила к заготовке дров для погромленного населения. Смельская секция работает в полном контакте со своим собесом. Там имеется питательный пункт  Красного Креста.

№ 184

Из записки Информационно-статистического отдела Киевской

комиссии Евобщесткома с обзором событий в м. Смела Киевской губ.

и Смелянском районе в 1919 — июне 1921 г/

10 июня 1921 г.

Как видно из тетрадей протоколов показаний очевидцев о пережитых ими погромах на местах, первые погромы в наших местах начались бандами  Григорьева в мае 1919 г. Картины ужасов и зверств довольно монотонны, но  отличаются такими жестокостями, перед которыми бледнеют времена  Хмельницкого и гайдаматчины. В Смеле пьяный матрос во главе небольшого отряда сгоняет 38 евреев, преимущественно глубоких стариков, на ст. Смела в вагон, увозит вагон на несколько верст от станции, а там прикладами выгоняет сквозь строй стреляющих солдат их из вагона и всех убивает. В Телепино ту же историю повторяет атаман Железняк: как он забрал у них все наличные деньги и все склады их в местном товариществе. В некоторых пунктах (Ротмистровке, Белозерье, Городище) поджигают магазины и дома. Деникинские банды при приходе в августе 1919 г. и при уходе от нас в декабре того же года

убивают, вешают, насилуют, грабят, грабят без конца несчастных страдальцев евреев во всех этих пунктах. Серию погромов в нашем районе заканчивает атаман млеевской банды Голый своим налетом 17 сентября 1919 г. на Городище. Узнав о приближении небезызвестного разбойничьего атамана к  Городищу, еврейское население оставило все свое состояние на произвол судьбы и ушло куда глаза глядят. К несчастью, не всем удалось спастись. 112 евреев, в

том числе много женщин и детей, было необычайно зверски убито.

Разрушение и грабежи были доведены до последних пределов. Плотно населенные еврейские пункты — Ротмистровка, Белозерье,  Телепина, Медведовка, впоследствии и Городище, окончательно опустели. Население еврейское переехало в Смелу и Черкассы, и только небольшая часть зажиточных эмигрировала в другие города. Положение беженцев в нашем районе было в первое время прямо ужасающее. Количество евреев в Смеле увеличилось на

25%. Уплотнение квартир превзошло всякую фантазию. Беженцы без белья, теплого платья и обуви ютились семьями в 7-8 чел. в одной комнате 4 на 4 аршина. Эти невозможные условия жизни, начиная с осени 1919 г., предоставилиэпидемии тифа и других болезней вырвать у евреев, особенно у беженцев, еще несколько сотен жертв, ни в чем не повинных, никому не нужных. Отношение украинской интеллигенции к погромам и к погромленным в

Смеле можно назвать нейтральным: активного участия в погромах она не принимала, но никакой активности для предотвращения не проявляла. Что же касается остальных пунктов нашего района, то там, по словам очевидцев, были случаи активности агитаторского характера о погромах со стороны  местной украинской полуинтеллигенции (Белозерье, Ротмистровка).

Самооборона организована в Смеле в октябре 1920 г. всего из 30 чел., имея

5-6 винтовок. Эта группа лиц старалась приобрести от обывателя, где только

возможно, ружья за деньги. 13 марта 1921 г., благодаря поездке местных  

представителей в Харьков, центр санкционировал самооборону в Смеле и обещал

возможное содействие. Сейчас в Смеле имеется до 600 чел. вооруженных в  

самообороне. Они несут гарнизонную службу, выставляя ежевечерне до 100 чел.

на заставах и заменяя воинские части. Представители воинских частей  

относятся к еврейской самообороне дружелюбно и всячески поддерживают ее;  

отношение местных гражданских властей различно, в зависимости от состава

людей в том или ином отделе.

Еврейское население относится в высшей степени дружелюбно к  

самообороне, видя в ней единственно возможную самозащиту и спасение от оперирующих

в наших окрестностях банд. Христианское же население отчасти симпатизирует

ей, отчасти боится ее. Самооборона состоит преимущественно из еврейских  

трудовых элементов, состав ее контролируется политтройкой из представителей  

местного паркома, совпрофа и рот участка терполкокруга. В карательных  

экспедициях самооборона участия не принимает. Списки жертв в погромах, учиненных

организованными бандами Григорьева, Деникина и Голаго в нашем районе, без

сомнения, не полны и неточны, потому что в период погромов ни погребальные

братства, ни ЗАГС не могли быть на высоте, а в некоторых маленьких местечках

таких учреждений или совсем не существовало, или [они] прекратили свое  

существование из-за отсутствия подходящих людей, которые занимались бы этим  

делом. Мы старались составить эти списки из таких местечек совместно с группой

выходцев из этих мест и тщательно проверить их; и все-таки можем с  

уверенностью сказать, что число жертв, показанное нами в списках, менее  

действительного количества еврейских мучеников. Да будет легка им земля.

Заведующий информ[ационно]-статист[ическим] отделом

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 33-34. Копия.

Одесса беженцы - 85 семей 364 человека        

Самооборона - 30 человек

В докладе Киевской комиссии Евобщесткома о положении в Смелянском районе

на 10 июня 1921 г. при обзоре положения в м. Смела подчеркивалось, что «количество

евреев в Смеле увеличилось на 25%. Уплотнение квартир превзошло всякую фантазию.

Беженцы без белья, теплого платья и обуви ютились семьями в 7-8 чел. в одной  

комнате 4x4 аршин. Эти невозможные условия жизни, начиная с осени 1919 г. —  

предоставили эпидемии тифа и других болезней вырвать у евреев, особенно беженцев, еще  

несколько сотен жертв, ни в чем не повинных, никому не нужных.... Самооборона [была]

организована в м. Смела в октябре 1920 г., всего из 30 чел., имея 5-6 винтовок. Эта

группа лиц старалась приобрести от обывателя, где только возможно, ружья за деньги.

13 марта 1921 г. благодаря поездке местных представителей в Харьков центр  

санкционировал самооборону в Смеле и обещал возможное содействие. Сейчас в Смеле  

имеется до 600 чел. вооруженных в самообороне. Они несут гарнизонную службу, выставляя

ежевечерне до 100 чел. на заставах и заменяя воинские части.

№35

Запись сообщений свидетелей уполномоченным Редакционной

коллегии по собиранию и опубликованию материалов о погромах

на Украине100 М. Рекисом о григорьевском погроме в м. Смела

Киевской губ. в мае 1919 г.

Позднее 18 мая 1919 г*

I. Показание кантора Герша Заславского, 60 лет

Перевод с еврейского

16 мая 1919 г., в 7 часов утра, я пришел в синагогу молиться. Когда я одевал

тфиллин101, ворвались два вооруженных солдата с криком: «Жиды,  

собирайтесь». Сейчас же нас стали бить и выводить из синагоги (всего нас было 18  

пожилых евреев). Когда я спросил одного из них [солдата]: «Куда нас ведут?», —

он ответил с иронической улыбкой: «Вас, коммунистов, ведут на смерть». Через

несколько минут я очутился среди евреев, которых выстроили по два в ряд.  

Оскорбления и страдания наши не поддаются описанию. Одному седому старику

вырвали бороду. Так нас вели по большой улице к ст. Смела. На станции нас

ждал вагон, куда нам велели прыгать. Один становился на другом, и так мы все

вскочили в вагон. Вагон сейчас же закрыли. Некоторое время вагон  

маневрировал туда и назад. Потом начали стрелять. Когда мы, наконец, отъехали  

версты три, то открыли вагон. Вошел к нам один и начал нас выбрасывать из  

вагона и стрелять вслед за выброшенными. Ужасные крики «Шма, Исраэль»  

(Слушай, Израиль) слышались далеко-далеко. Кровь расстрелянных лилась в речку,

находящуюся вблизи. Я был 18-м по числу, и чудом я упал живым среди  

убитых. На меня падали убитые, заливая меня своей кровью. По окончании бойни

раздался пьяный, дикий крик: «Ура, все жиды-коммунисты убиты. Товарищ

матрос (главарь григорьевских банд), что нам теперь делать?» «Домой, — был

его ответ, —нечего на жидов больше тратить пули». Перед уходом один из них

сказал, что он видел на одном коммунисте хорошие ботинки (это он разумел

меня). Он снял с меня ботинки, и, чтобы убедиться, жив ли я, ткнул меня  

штыком. Когда григорьевцы скрылись, я с трудом поднялся и стал оглядываться.

И тогда я заметил страшное зрелище. Расстрелянные евреи валялись на  

площади, а кровь с них текла в речку. Совершенно без сил я пустился куда глаза  

глядят. Я переправился через речку по горло в воде и вошел в лес. Я подошел к  

одному дереву, недалеко оттуда стоял один [человек] и стрелял из пулемета по

направлению к дереву. Я бросился на землю и прижался к дереву. Так я  

пролежал двое суток. Вечером я напился из речки водой. Прошел мужик. Я у него

попросил кусок хлеба, он отказал; другой проходивший дал. Когда я выбрался

наконец из лесу, чтобы идти домой, я встретил много подвод с лесным  

материалом. Я их просил взять меня под свою защиту, они все категорически  

отказывались. Они не позволили мне даже держаться за доски, чтобы не упасть от

бессилия. Но я кое-как добрался до дома.

II.

Показание Сумского Мойше, 52 лет, торговца

Я и еще несколько евреев спрятались было у русского на чердаке.  

Несколько вооруженных подошли к этому дому и спрашивали, «нет ли тут  

жидов». В это время расплакался ребенок на чердаке, и это нас выдало. Началась

страшная картина; раздались дикие крики: «Сюда, товарищи! Вот где  

прячутся жиды-коммунисты! Слезайте! К стенке!» Нас обыскали и забрали все, что

было у нас. Ужасно били. Женщины и дети подняли неимоверный крик. Нас

собирались застрелить и заодно и нашего русского защитника. С большим

трудом нам удалось спасти свою жизнь. Русского квартирохозяина они не

тронули только потому, что он не владелец этого дома.

III.

Показание Ханы Павлоцкой, 38 лет, торговки

В воскресенье 17 мая, после того как были отрезаны все пути, чтобы  

выбраться из города (солдаты встречали уходящих наведенными винтовками),

мы через заборы пробрались к русскому соседу на чердак. Кроме нашей семьи

там было еще человек 15: мужчины, женщины и дети. Часов в 9 утра мы  

услышали шум и крик: «Нет ли у тебя жидов?» Мы все испугались, и один  

[человек] стал спускаться с чердака. Сейчас же прибежал один в военной форме,

выстрелил два раза и закричал: «Сюда, товарищи, вы видите, откуда в нас

стреляют жидовские коммунисты?» На его зов собралось вооруженных  

человек 10 в военной форме и тоже закричали: «Слезайте, коммунисты —  

жидовские морды, скорее сдайте оружие». И сейчас же нас начали сбрасывать с  

чердака. Когда мы все слезли, нас тщательно обыскали и забрали все деньги и

наши платья. Кто-то скомандовал: «Всех к стенке». Дети, бывшие с нами,

подняли гвалт и начали истерически плакать. Тогда они отделили женщин от

мужчин. Последних, в том числе русского хозяина, повели к коменданту

ст. Бобринская. Жена и дочери квартирохозяина клялись, что ни у кого из нас

нет оружия и что они нас впустили к себе, потому что живем дружно между

собой. Кончилось тем, что русского квартирохозяина освободили, потому что

это не его собственный дом. Нас же, евреев, освободили, потому что у одного

из нас нашелся документ, что он работает в шахтах.

IV.

Показание Краснопольского, 36 лет

11 мая, утром, я услышал, что стреляют в дверь. Пули пробивали уже окна.

Мы быстро оставили дом и пробрались к себе в огород.

Через несколько часов я увидел через щель забора, как Мазарюк, бывший

студент, ныне милиционер, организует банду из учеников средних учебных

заведений, как он с ними забрался в ближайший двор, выкопал там 15 ружей

и пошел доносить, где прячутся «жиды», где они живут, а потом пошел  

грабить со всей толпой.

V.

Показание Чернихова, 24 лет

В воскресенье, 11 мая 1919 г., в полдень, к нам пришли григорьевцы,  

произвели обыск, и, найдя у одного из нас сионистический документ с Магендо-

видом (Щит Давида), стали кричать, что собственник этого документа —  

настоящий коммунист, и приставили его к стенке. Когда им разъяснили, что это

не коммунистический документ, они забрали вещи и одежду и ушли. Через

два часа они снова пришли искать «коммуниста», но его уже не было.

VI.

Показание Дины Лифшиц, 32 лет

11 мая, в три часа ночи, постучались к нам в дверь. Зашли 3 чел. в военной

форме, потребовали оружие. Они обыскали квартиру, но оружия не  

оказалось. Тогда они всех согнали в одну комнату к квартирантке. Они все  

требовали оружие. Старик Лифшиц Ехиель (тесть мой) на коленях уверял бандитов,

что в квартире нет оружия. Шлема Лифшиц, сын старика, показывал  

документ, что недавно вернулся из немецкого плена. Сначала это как будто  

помогло. Но через несколько минут велели им всем встать к стенке. Один из  

бандитов скомандовал стрелять. Первым был убит М. Лифшиц, Е. Лифшиц был  

тяжело ранен. Хотели убить и меня, но один сжалился над пятимесячным

грудным ребенком, который был у меня на руках и громко плакал. Я осталась

одна в комнате, затопленной кровью убитых. Ворвалась другая банда и,  

увидев тяжело раненого Е. Лифшица, начала стрелять в него и в мертвый труп

М. Лифшица. Я сидела некоторе время в остолбенении. Когда я пришла  

немного в себя, то заметила, что Е. Лифшиц еще жив. Я обратилась к врачам за

медицинской помощью. Но мне отказали, и я вынуждена была повести его в

госпиталь, где он и скончался через три часа после произведенной операции.

VII.

Показание Фастовской

14 мая, в 12 часов ночи, пришли к нам в дом 4 вооруженных чел. в военной

форме, потребовали оружия, обыскали всех и страшно били. Муж дал им

1 тыс. руб., и они оставили дом и приказали идти с ними. Они увели мужа и

трех сыновей. Через полчаса прибежал самый младший сын и попросил у

меня еще тысячу рублей. Он наскоро рассказал, что по дороге их страшно  

мучили. Отец умолял их: «Оставьте меня жить ради моих маленьких детей».

В ответ на это он получил: «Молчи, жид». Их повели к реке, раздели догола и

стали бить прикладами. Когда отец уже не мог говорить от боли, он к ним  

обратился: «У меня должны еще быть 1 тыс. руб., заберите их, но оставьте нас в

живых». Когда мальчик пришел с деньгами, он застал отца и двух братьев

мертвыми в луже крови.

Показание Казакевича Герша, 56 лет, пекаря

С 10 по 18 мая у него в квартире прятались от погрома человек 100. Все эти

дни сын хозяина расхаживал в крестьянской одежде и сторожил дом.  

Проходившие банды принимали его за крестьянина и обращались к нему с  

вопросом: «Где тут штаб жидовских коммунистов?» Он им на это отвечал, что  

жидов уже разграбили. В четверг 15-го, вечером, бандиты осадили его дом и  

потребовали от него выдать им всех жидов; [он] настаивал, что тут нет жидов.

Они ушли. На следующий день, 16 мая, они снова пришли, окружили дом и

потребовали выдачи жидов, а если нет, то расстреляют сына. Последний  

вынужден был скрыться. Они ворвались в дом, захватили 5 евреев, которых

страшно били и отвели в вагон.

IX.

Показание Гольдштейна Дувида Меера

В субботу, 17 мая 1919 г., в 6 часа утра, ворвались бандиты к Арие  

Левицкому, застали там несколько человек и потребовали у них денег. Первым был

убит учитель Талмуд-Торы, у которого не было денег. Вторая жертва была

Фейга Жухелянская, старуха 72 г., она просила заменить ею молодых. У  

свидетеля забрали тогда 1300 руб., после чего оставили дом.

Как только вооруженные бандиты вышли из квартиры, ворвалась толпа

крестьян и крестьянок с мешками и корзинами, и [они] поделились между  

собой всем, что нашли в доме.

Оставшиеся думали, что присутствие трупов застрахует их от дальнейших

издевательств. В действительности было еще хуже. Каждая новая банда,  

увидев трупы, приставала, что жиды тут оборонялись с оружием в руках, и стали

требовать у живых выдачи оружия, поставили к стенке с сквернейшими  

ругательствами. Весь день [мы] откупались деньгами.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 5-7. Копия.

№ 116

Запись сообщения свидетеля И. Гальперина представителем Отдела

помощи погромленным при РОКК на Украине АД. Юдицким о погромах

частями ВСЮР в м. Смела Киевской iy6. в августе-декабре 1919 г.

26 ноября 1920 г.

Период деникинской власти в Смеле начинается и кончается погромом.

Правду сказать, трудно установить, когда именно заканчивается первый  

погром и начинается второй. Четырехмесячное хозяйничанье в местечке диких

добровольцев представляло собой один сплошной погром. Еврейское  

население не имело и минуты покоя. Через Смелу проходило очень много воинских

частей. Перебывали тут и преображенцы, и Измайловский полк, и  

Семеновский, и Павловский, и много других разных полков.

Уже встреча гостей, добровольцев, в 20-х числах августа ознаменовалась

самым настоящим погромом в современном стиле, со всеми аксессуарами и

тонкостями. Свершение погромного подвига взяла на себя Особая  

пластунская дивизия генерала Хазова210. Особенно отличился в этом деле Второй  

кубанский партизанский полк. Пьяные казаки первым делом подожгли  

еврейский кооператив в центре местечка. Отсюда огонь быстро распространился на

соседние здания, уничтожив их дотла. В то время, когда огонь бушевал вовсю,

казаки весело напевали приобретшую большую известность [по] всей  

погромной черте песенку: «Жидов побили, побили коммуну».

В то же самое время, когда одни наслаждались огнем, другие группы  

добровольцев рассыпались по городу и принялись энергично действовать:  

грабили квартиры, убивали, резали и т.д. Особая же энергия проявлялась в погоне

за еврейскими девушками и женщинами, которых тут же на улице на глазах у

всех позорили. Истерические крики и рыдания несчастных жертв раздирали

душу. Два моих шурина, В. и А. 3-е, были очевидцами того, как целая группа

пьяных казаков человек в двадцать совершила в погребе дикое насилие над

одной еврейской девушкой. Изнасилование сопровождалось ужаснейшими

пытками. Каждый из насильников придумывал, как бы посильнее  

надругаться над своей жертвой. Несчастная девушка, как мне передавали, после этой

истории покончила жизнь самоубийством.

Между изнасилованными есть много пожилых женщин. Мне, например,

известна г-жа М., 60-летняя старуха. Публика стесняется рассказывать и часто

скрывает такие печальные факты. Врачи, однако, уверяют, что к ним после  

погрома обратилось большое количество женщин, особенно молодых девушек. И,

к великому несчастью, многие из них заражены венерическими болезнями.

Во время первого погрома в августе было 22 убитых, около 300 раненых и

не меньше 400 изнасилованных.

Опустошения в местечке были колоссальны. Достаточно сказать, что

[множество] еврейских жилищ осталось даже без печей и дымовых труб.

Полы всюду изломаны и испорчены, земля в погребах разрыта, часто до двух

саженей в глубину. В общем, банды свирепствовали главным образом в  

беднейших кварталах местечка, например на Ковалевке и т.п. улицах.

Бандиты причиняли ужасные мучения своим жертвам. Куда бы они не  

врывались, обычным делом было избить присутствующих шомполами, тыкать в

[них] горящие свечи, затягивать петли на шее и издеваться над своими жертвами.

После акта торжественной встречи, после казацкого праздника наступили

серые будни, когда еврею и посреди бела дня [нельзя было] показаться.

Систематически останавливали шаблонным окриком «скидай сапоги» или

«иди, покажи, куда закопал деньги, серебро и золото». Все это делалось под

охраной «государственной стражи» и комендатуры. Еврейское население кое-

как влачило свое горемычное существование, кое-как жило.

Но самое ужасное началось при прощании, когда белогвардейские  

башибузуки стали в декабре отступать по линии Киев—Фастов и  

Гребенка-Черкассы к Ростову. Путь всей Добрармии лежал через Смелу. Еврейское  

население Смелы не ждало приглашения, оставило свои жилища и попряталось,

кто куда мог. Многие валялись в погребах, на чердаках у знакомых  

христиан. Часть евреев собралась в синагогах и всем миром ждала своей участи.

Один за другим проходили скорбные дни. Из проходящих воинских частей

только небольшие группы заглядывали в местечко и делали смотр еврейским

жилищам. Находя их пустыми и совершенно открытыми, бандиты сначала

делали там основательную чистку, забирали все, что можно было, а затем

стали донекиваться, куда это «жидки» могли попрятаться, и набрели на  

синагоги и молельни. Но это было с полбеды. Евреи все откупались деньгами

и драгоценностями.

В молельнях и синагогах была ужаснейшая теснота. Понятно, что в таких

условиях сыпной тиф не заставил себя долго ждать. Бедные больные должны

были вернуться в свои покинутые дома. Зато пьяным казакам меньше было

работы, жертвы оказались под руками и их незачем было разыскивать.

В эти-то последние дни к моему знакомому И.Г. на Варшавской ул.  

ворвалась группа пьяных казаков, заставшая в доме больных тифом отца и дочь.

Первым делом они повесили зятя И.Г., за него [родственники] заплатили  

большой выкуп и тем спасли от ужасной смерти. Покончив с зятем, бандиты  

принялись за тифознобольного тестя — вытащили его из кровати и принялись бить

шомполами. Больная дочь, лежавшая на другой кровати, не могла это вынести

и, не переставая, стонала и вздыхала. Бандиты ее передразнивали и сердито

кричали на нее: «Чего ты мэкаешь?» Один из бандитов предложил второму:

«Добей ее — пусть перестанет». К счастью, тут отделались одними деньгами.

Эту квартиру посещали еще много раз, но ограничивались одним грабежом.

Все это было пока введением. Великое несчастье же разразилось только в

пятницу (было это в последних числах декабря). Проходила последняя  

воинская часть из чеченцев и осетин. Они сделали привал в городе на 1,5-2 часа —

не больше. Но за этот короткий срок они так много успели, так старательно

работали, что на следующий день на еврейское кладбище привезено было

107 покойников. Раненых оказалось около 600 чел. Число изнасилованных

ужасно велико (по сведеньям некоторых местных врачей, цифра эта  

превышает тысячу). Две трети этих несчастных заражены сифилисом.

И на этот раз больше всего пострадала Ковалевка, беднейшая часть города.

Осетины и чеченцы окружили эту улицу, никого не выпускали и подожгли

домики. Перепуганные жители в ужасе выбежали на улицу, но палачи тут же

их расстреливали или рубили шашками. Двух крошек они разорвали пополам.

Несколько казаков ворвалось в дом к некоему Раму, старику еврею,  

схватили его за бороду, шашкой отрубили ему голову и положили ее у его ног. Та

же картина повторилась и в другом доме.

Эта пятница превратилась бы для Смелы в Варфоломеевскую ночь, если

бы казаки остались тут еще час-другой. Но до слуха «героев»-казаков донесся

первый пушечный выстрел красных партизан из ближайших деревень Попов-

ки и Турновки. От этого их бросило в такую лихорадку, что они не закончили

своего дела и удрали в Бобринскую к своим вагонам.

Чтобы дать полное представление о Смеле, надо сказать, что в настоящее

время в Смеле имеется 8500 тифознобольных, из коих 6 тыс. евреев. Имеются

сотни домов, где больны целые семьи, от мертвого до последнего*. Бывают

дни, когда в этом сравнительно небольшом городке хоронят 40 покойников-

евреев и больше. Бывает и так, что в течение 4—5 дней нельзя добиться  

очереди, чтоб похоронить покойника.

В Смеле собрались теперь почти все жители-евреи из ближайших  

местечек — Ротмистровки, Белозерья, Медведовки, Жаботина, Каминки и Фундук-

леевки. Беженцы живут в ужаснейших антисанитарных условиях и  

понемножку вымирают. Из числа евреев-жителей Ротмистровки умерло не меньше 80%.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 25-26. Копия.

№ 117

Сообщение врача С. Марголиной уполномоченному Редакционной

коллегии М. Рекису о погроме группой добровольцев в ее доме

в м. Смела Киевской губ. в декабре 1919 г.

Не позднее 19 апреля 1920 г

Уход деникинцев из Смелы

Восемь дней беспрерывно отступала деникинская конница мимо нашего

дома. Улица была темна от тысяч, десятков тысяч всадников. Казалось, что

нет конца проходившим отрядам. Беспрерывной цепью тянулся  

длиннейший обоз. Тяжелые возы были навьючены всяким добром из  

продовольствия. На многих возах возвышались кучи явно награбленных вещей —  

чемоданы, корзины, перины, самовары, подушки, одеяла. Если обоз  

останавливался, сопровождавшие его солдаты исчезали, но скоро возвращались не с

пустыми руками. На горы вещей быстро кидали новые трофеи, и тяжелые

возы со скрипом снова трогались в путь, из ограбленных же домов бежали

плачущие люди, ломая руки в отчаянии и лишившись последнего  

имущества. И опять шли конные отряды, обозы, двигались целые табуны лошадей,

целые стада коров и свиней, шли днем и ночью, не переставая, и все —

мимо нашего дома по направлению к ст. Бобринской. Наш дом находился

на главной улице и странным образом во все время отступления героев не

подвергался нападению. Объясняли это чудо двумя вывесками врачей,  

висевшими на парадных дверях квартиры.

Надеясь на «благополучие» нашего жилища, несколько ограбленных  

семейств перешло жить к нам. Между ними были девушки, дети. Перенесли к

нам больную тифом племянницу, но, кроме нее, уже лежали больные тифом

муж мой и квартирантка. Также больна была и мать наша. И все мы, здоровые

и больные, с бьющимся сердцем и бесконечной тревогой наблюдали это  

отступление. К 19 декабря ст. с. ряды их стали заметно редеть, но отдельные

всадники, увидев на улице еврея, раздевали его, били нагайками и всячески

издевались над ним. Мне это видно было из окна нашего дома. Все евреи, понятно, попрятались. Хотелось верить, что наконец уже уйдут эти насильники

и не видно больше будет этих зверских физиономий в косматых шапках с  

нагайками в руках.

Наступило 20 декабря ст.с. Ухаживая за больными, я случайно посмотрела

в окно и, к ужасу своему, увидела отделившуюся группу всадников, прямо  

направляющуюся к нашему дому. Мельком блеснула надежда: может быть, она

проедет дальше, но, увы, стук в дверь развеял всякие сомнения. В это время

со двора вбежало несколько казаков, быстро кинулись к шкафам, вешалкам,

и, почистив карманы всех в доме, убежали. Стук в парадные двери усилился.

Впопыхах вбежала живущая у нас квартирантка — русская, телефонистка

[живущая у нас вместе] со своей подругой, тоже русской, и взяла ключи,  

чтобы открыть ворота. Во двор въехали с лошадьми. В дом вошло человек 10,  

между ними два офицера. У одного было очень интеллигентное лицо έ la  

Чернышевский, другой имел бритую сытую физиономию артиста. Гости заявили,

что могут быть у нас только 45 минут, а потому чтобы [мы] быстро поставили

самовар и дали что-нибудь поесть. Брат стал приготовлять самовар, я осталась

возле гостей. Последние уселись в столовой, т.е. сидели только офицеры,  

солдаты без разрешения не смели садиться, а стояли все время. Впрочем, один из

солдат в высокой белой шапке решил не терять времени и пошел по всем

комнатам и все, что ему нравилось, клал в карманы.

Между офицерами и телефонистками завязался кокетливый разговор. На

мой вопрос, куда они едут, офицер с лицом артиста ответил, что направляются в

Москву [бороться] против разжиревших евреев-спекулянтов и против всех  

комиссаров. Этот [офицер] оказался вообще более разговорчивым, чем другой: он

сыпал все время политическими терминами про большевиков, очереди,  

карточную систему, категории и т.д., сыпал остротами, и, как видно, наслаждался  

своим красноречием. Затем он добавил мне, что его пребывание в нашем доме  

гарантирует нам личную и имущественную неприкосновенность. Также между

прочим рассказал, что был политехником, но не кончил образования. Самовар

долго не хотел закипать. Брат был слишком неспособен и слишком встревожен

для этой работы. Гости стали терять терпение, и вдруг разговорчивый офицер

объявил брату, что повесит его, если самовар не будет готов через 10 минут, так

как они очень спешат. Затем последовали самые грубые расспросы и насмешки

над его личностью. Брат решил скрыться. Офицер обратился ко мне с разными

вопросами насчет моих родных, моего и их имущественного состояния,  

предполагая и убеждая меня, что у нас колоссальные запасы всякого добра. Все  

говорилось с большой насмешкой и иронией. С болью в душе я замолчала. Чай стал  

готов, подали хлеб, сухари — все, что было в доме. Очарованные телефонистки

принесли варенья. Вошло еще человек 10, и тоже пили чай и закусывали. Я все

время разливала чай; когда разговорчивый офицер утолил свой аппетит, он встал

из-за стола и вместо слова «спасибо» сказал другое: «организуйте». Сейчас же  

несколько чел. казаков подбежали к лежавшему на кровати шурину, стащили его с

постели, раздели сапоги и, при громком хохоте кругом, заставили его плясать  

казачок, ударяя его нагайками по босым ногам. Это было в спальне больной  

матери, с немым отчаяньем глядевшей на эту картину. Потом пошел самый ужасный

грабеж. Все переворачивали, забрали одежду, обувь, требовали денег, золотые

кольца, серьги и при этом обнажали шашки и били нагайками. Крик  

избиваемого шурина сливался с шумом падающей мебели, опрокидывания шкафов,  

выбрасывания ящиков и разбивания посуды. Кругом нас были только  

звероподобные лица, красные, вспотевшие от только что выпитого горячего чаю, горевшие

ненавистью к нам. В первый раз в жизни пришлось видеть такое человеконена

вистничество, столько презрения и бессердечия к евреям, какое трудно  

представить даже по отношению к самым вредным животным.

В это время из комнаты, где находились девушки, я услыхала, что меня  

зовут на помощь. Побежав туда, я увидела, к ужасу, что казаки ведут  

отбивающихся всеми силами от них трех девушек. Меньшей из них было всего лет 14,

почти ребенок. С отчаянья она вырвалась от негодяев и бросилась в постель к

больному тифом [моему] мужу. Ее оставили. Остальных двух несчастных  

заперли в кабинете, предварительно выгнав меня оттуда, и стали у дверей, чтобы я не

зашла. В безумном отчаянии я кинулась к офицерам, умоляя всем святым для

них защитить невинных детей. Неразговорчивый [офицер] с лицом  

Чернышевского даже не хотел взглянуть на меня, второй сказал, что скоро придет, но оба

остались во дворе, и о чем-то спокойно продолжали болтать. Когда я опять с

мольбой подбежала к начальству и незаметно [для себя] бессознательно  

дотронулась рукой до рукава «артиста», он встряхнул это место и сказал, чтобы я его

не трогала, так как могу еще его запачкать. С отчаяньем вбежала я опять в

дом — из кабинета доносились крики изнасилуемой девушки. У двери стоял

казак, сторожа добычу, соблюдая свою очередь... Она звала меня на помощь, и

я с ума сходила от отчаянья. Как затравленный зверь, металась я по комнатам,

ища какого-нибудь спасения для несчастных, но входы и выходы были заняты

казаками, бившими меня нагайками при приближении к двери. Вдруг взгляд

мой упал на незанятую дверь из столовой в сад. Надеясь на чудо, я через эту

дверь хотела выбежать садом на улицу, но меня заметили и сильно ударили  

нагайкой по затылку. Еще раз рука поднялась с нагайкой, но кто-то из казаков,

как рыцарь, произнес: «Женщин мы не трогаем»...

Я вбежала в столовую, там казак с багровым лицом подносил обнаженную

шашку к горлу сестры, требуя денег, кольца. Я кинулась к ней, меня  

оттолкнули к спальной матери. Я услыхала ее стон и побежала к ней в спальню. Там

один казак налаживал веревку к крюку для лампы и готовил петлю для  

шурина. Его все продолжали бить нагайками куда попало, и он уже лежал почти без

сознания на полу за опрокинутым шкафом. Я подбежала к казаку и выхватила

у него веревку из рук. Он ударил меня нагайкой и ушел в другую комнату.  

Между тем стали избивать мальчика-племянника на кровати больной матери.

С больной сыпным тифом племянницы сняли и унесли одеяло, матери  

всыпали какой-то порошок в глаза. В это время все выносилось из дому —  

продукты, белье, а изнасилование девушек все продолжалось. Одну девушку,  

слушательницу высших курсов, изнасиловало 5 казаков. Шестой повел ее из  

кабинета в кухню, но вдруг оставил ее и убежал оттуда. Другую девушку,

гимназистку лет 15, изнасиловали 3 негодяя. Перед этим несчастные хотели

спрятаться в комнате квартирующей у нас телефонистки, но она их выгнала

из своей комнаты. Остальные девушки успели скрыться во дворе. Офицеры

терпеливо ждали финала и были во дворе, потом вошли в нашу квартиру, и

тут бывший политехник сам принялся за грабеж самым добросовестным  

образом. Увидев меня, он показал мне, что в кармане у него много золота и  

серебра, и в это время клал много безделушек и разных вещей из шкафа в  

карман. Я ему напомнила, что он выразился, что своим пребыванием в нашем

доме гарантирует безопасность — личную и имущественную. На это он  

ответил: «Теперь дело приняло другой оборот», и продолжал грабеж моей  

комнаты, которую еще не успели разгромить. Вдруг он обернулся ко мне и заявил,

что он много людей уже зарезал, что он прекрасный хирург по ровному  

отрезанию голов и делает это лучше доктора, и что он верный кандидат на  

Камчатку. Забрал он все докторские инструменты, медикаменты, бинты.

Кошмар не прекращался. Через открытые настежь двери со двора  

входили новые лица, новые герои, и от всех надо было терпеть сызнова.  

Гости находились у нас уже не 45 минут, а около двух часов. Мы потеряли

всякую надежду на спасение. Наконец «артист» скомандовал: «довольно»,

и нас оставили. Все-таки два казака еще вернулись и опять пристали к

едва живому шурину, чтобы он дал денег, и опять стали избивать его  

нагайками. Никакие просьбы не действовали. Они его избили и убежали.

Стало тихо. Быстро я кинулась к воротам и заперла их, также заперла все

двери. Вся квартира представляла из себя что-то страшное, но более

страшны были все мы под влиянием наших переживаний. Не прошло  

однако и 15 минут, как опять начали стучать в ворота. Кто-то их открыл, и

к нам, обезумевшим, опять вбежали два казака, из них один был тот, в

белой шапке, который с первого момента шнырял по всем комнатам.

С большой яростью он опять стал избивать шурина, к которому почему-

то больше высказали ненависти и бессердечия, чем к другим.  

Убедившись, что он едва дышит, один [казак] побежал за забытой пачкой чая,

другой поднял какой-то болт, и оба быстро скрылись. Это были самые

последние герои убегавших доблестных добровольцев, так как наш дом

был ограблен последним. Ожидая повторения кошмара, мы бросили весь

дом на произвол судьбы, взяли больную мать, тифозных больных и  

разбрелись по городу. Все ждали Варфоломеевской ночи, но, против  

ожидания, ночь прошла спокойно. Для нас она была роковая, так как стоила

жизни дорогой матери, умершей от нервного потрясения. Утром на  

другой день пришли большевистские разведчики. В больницу повезли  

раненых. Многих убили и замучили, применяя всякие жестокости. Почти во

всех домах оказались изнасилованными девушки, женщины и даже дети,

и число их оказалось громадное. Наконец, в полдень в субботу 21 декабря

ст.с. в истерзанный город вошли большевики.

Сарра

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 27-29. Копия.

№ 118

Запись рассказа общественного раввина м. Смела Киевской губ. Меня

уполномоченным Редакционной коллегии М. Рекисом о погромах

в местечке, произведенных частями ВСЮР в августе, ноябре-

декабре 1919 г.

5 апреля 1920 г.

Деникинщина в Смеле

Опрос г-на Меня, общественного раввина м. Смела

Перед уходом своим из Смелы представители Советской власти созвали

общее собрание всех граждан и предложили ему в целях безопасности  

местечка избрать свой представительный орган на период междувластия (между

своим уходом и приходом деникинцев). Евреи, зная уже все ужасы межвластья, пришли в большом количестве на собрание — их было несколько сот  

человек. Был составлен комитет охраны. В комитет охраны были с умыслом  

выбраны только русские. Сама же охрана (караул) состояла из 50 чел. русских и

евреев. Для изыскания средств была избрана финансовая комиссия так  

называемого прямого (по состоянию) обложения под председательством г-на Меня.

Оружие охране (караулу) было оставлено паркомом. Комитету охраны были

даны директивы, что при вступлении новой власти они должны  

представиться ей от имени населения, спросить, чего новая власть желает и требует и т.д.

При случае эксцессов комитет должен был вмешаться и защитить жителей  

перед новыми властями.

5 августа большевики окончательно оставили Смелу. 6 [августа] днем  

комитет охраны узнал, что передовой отряд (Волчий отряд)211 генерала Шку-

ро должен прибыть из Черкасс в Смелу в ночь с 6 на 7 августа. Охрана  

дежурила всю ночь. Среди ночи появился первый деникинский разъезд. Увидев

евреев в охране, деникинцы со злобой и криками: «А, жиды у вас в охране»,

набросились на охрану и разоружили ее. Наступило 5.30 утра (7 августа в  

среду). Г-н Мень проснулся и вышел на улицу. Повсюду на улицах стояли толпы

евреев, ждавших с нетерпением деникинцев (все население ожидало их с

большой радостью). Слышался барабанный бой. И в то же самое время  

поползли первые тревожные слухи: ограбили на рассвете двух резников, где-то

убили и т.д. Мимо дома Меня начали проходить войска. Из одной группы  

отделились вдруг два казака и с криком: «Давай оружие!» схватили Меня,  

обыскали его и забрали 1750 руб. денег.

После этого казаки спросили: «Ты жид или нет?» «Еврей», — ответил  

раввин. «А где твоя квартира?» «Здесь». Казаки вошли в дом г-на Меня и  

учинили полнейший разгром.

В 10 часов у церкви было торжественное молебствие (с речами попов),

игра и пение «Коль славен» и т.д. Русское население ликовало.

После молебствия начался всеобщий и страшный погром. Еврею больше

нельзя было показать носа на улицу. Отовсюду неслись страшные  

раздирающие крики убиваемых и насилуемых. Г-н Мень нанял русскую женщину,  

которая вывесила на окнах и дверях дома иконы и никого из громил не  

впускала. Так он спас свой дом и семью.

Страшный погром длился 7, 8, 9, 10 и 11 августа.

Власти еще не было никакой. На второй день 8 августа к раввину  

приползло несколько евреев и набросилось на него с упреками: «Почему Вы ничего не

предпринимаете для спасения чести наших детей-дочерей? Пускай нас  

грабят, но не насилуют наших девушек». Евреи между прочим сообщили, что в

богадельне спрятано 35 девушек. Раввин решился и отправился в сопровожден

нии нескольких евреев (между ними аптекарь Вертубский) к генералу началь-'

нику дивизии Маркевичу212.

Депутацию заставили долго ждать. Первые слова при приеме были: «А вы

почему не зовете меня Вашим превосходительством?» (раввин назвал его

«господин генерал»). Раввин Мень обратил внимание генерала на  

творившиеся ужасы-убийства (за это время уже было зарегистрировано 14 убийств и  

изнасилований). В особенности г-н Мень настаивал на прекращении  

вакханалии изнасилований. «А разве я могу забыть, что жидовский комиссар в  

Ростове убил мою мать и мою сестру?» — был ответ генерала. «Мои солдаты

озлоблены против коммунистов, а все коммунисты — евреи. Мы не можем

допустить жидовского царства в России».

На слова г-на Меня, что невинные малолетние девочки, едва увидевшие

свет, ничего общего не имеют с политикой и здесь совершенно ни при чем,

генерал ответил: «Первые 4—5 дней мои ребята должны погулять. Ничего не

поделаешь, мои казаки хорошие вояки, но и хорошие грабители. Убейте

Троцкого, и все прекратится».

Во время разговора депутации с генералом послышались вдруг душу  

раздирающие нечеловеческие крики. Оказалось, что против дома генерала на улице

два казака гнались за одной еврейской девушкой. Один из насильников  

нагнал ее и втянул к себе на седло. Г-н Мень тут же обратил внимание генерала

на страшную сцену и просил спасти девушку. Генерал окликнул солдат и  

велел выпустить девушку-жертву. Вахмистру был отдан приказ дать казакам тут

же на месте по 25 розог. В еврейскую богадельню, где находилось 35 девушек,

генерал обещал послать охрану.

11 августа Волчий отряд покинул Смелу. Остался только один эшелон на

ст. Бобринская. В местечке была объявлена мобилизация для офицерской

караульной роты и назначены начальником гарнизона полковник Бример и

комендантом штабс-капитан Кухарец (бывший учитель училища) — оба из

местных жителей. Начальник гарнизона восстановил комитет охраны и  

финансовую комиссию для изыскания средств на содержание охраны. В  

караулы охраны начальником гарнизона откомандировались так же и офицеры.

На смену комитету охраны прибыла в середине сентября государственная

стража. Стражники были составлены из местных бандитов-григорьевцев,  

начальство же стражи прибыло по назначению. Начальство это состояло из

пристава Янцевича и трех помощников (Эмануилов, Федоров и Гирдяев).

Задача их состояла в том, чтобы всячески драть шкуру с еврейского  

населения. Взятки были прямо неимоверны, нестерпимы. Пристав потребовал  

денег 25 тыс. руб. в первый же день прибытия и ни за что не хотел уступать в

цене. Этот же пристав Янцевич потребовал с евреев дать также взятку в

15 тыс. руб. черкасскому уездному начальнику полковнику Артамонову, что

евреями и было сделано.

Эшелон казаков, стоявший на [ст.] Бобринской, продолжал беспрерывные

налеты на еврейское население м. Смела: среди бела дня стаскивали пальто,

сапоги, кошельки и т.д. Казаки задавали стереотипный вопрос: «Ты жид?»

Если еврей заявлял себя русским, то ему неизменно предлагали произнести

слово «кукуруза», дабы убедиться, не картавит ли он.

Евреи обращались за защитой к караульной роте офицерской, но оттуда

постоянно отвечали, что они бессильны бороться с казаками, что евреям  

следует потерпеть, пока казаки уйдут и не придут другие, более  

дисциплинированные пехотные части и т.д.

Но впоследствии оказалось, что это время было наиболее «хорошим»,  

благополучным.

В половине ноября (начало деникинского выступления) пришел  

Преображенский полк с полковником Романовым во главе. Полковник остановился у

жителя Ярославского. Наутро к раввину пришел Ярославский и сообщил ему,

что Романов выразил свое удивление и возмущение по поводу того, что к

нему еще не явилась еврейская депутация и раввин. Евреи наспех собрали

25 тыс. руб. и поспешили к Романову. Последний принял деньги и обещал

оберегать спокойствие. Между прочим, на жалобы депутации на то, что преоб-

раженцы уже успели совершить несколько грабежей, Романов ответил, что это

могут быть и банды, а могут быть и солдаты, «ибо они (т.е. солдаты) не могут

забыть, как евреи-коммунисты стреляли в них и обливали их кипятком».

(«Особенно, — рассказывал доблестный воин, — отличалась между ними одна

девушка-еврейка. Она все время стреляла с верхнего этажа»). «Но, правда, —

добавил Романов, — мы с ними, евреями, хорошо расправились — в Прилуках

был страшный погром и убийства». После получения взятки Романов созвал

своих офицеров и просил их присматривать за солдатами, дабы они не  

безобразничали. При расставании с депутацией полковник Романов просил ее

прислать ему 50 пар белья, несколько пудов подсолнечного масла и несколько

пудов сахара.

По уходе преображенцев (первые числа декабря) в Смелу вошел  

знаменитый конный Дроздовский полк. Снова началась погромная вакханалия.  

Главное участие в ней принимали на этот раз офицеры, солдаты были уже  

наиболее милостивые. Евреи решили обратиться к полковнику Приходько и  

попробовать умилостивить его взяткой. Взятку в 120 тыс. руб. поднесли раввин

Мень и православный Лундышев. При этом Мень и Лундышев обещали  

Приходько, что население все пойдет ему навстречу, лишь бы Приходько  

обеспечил спокойствие и предохранил от бесчинств. Приходько обещал, и,  

действительно, заметно было, что меры принимаются. Двое дроздовцев (солдаты)

были публично выпороты, двое же публично расстреляны. Полк был выведен

смотреть на экзекуцию и казнь «для внушения». После этого бесчинства, за

единичными исключениями, прекратились. К числу этих исключений  

относятся и подвиги некоего Ульянова, помощника коменданта полка, человека

необыкновенной жестокости и порочности. Так как Ульянов (помощник  

коменданта) был у верхов власти, то евреи никак не осмеливались и боялись его

разоблачить и все сносили. Проделки Ульянова были невероятны. Так,  

назначенный руководителем охраны молитвенного дома по Львовской ул. (Ротми-

стровская клойз213), где помещались погромленные беженцы окрестных  

истребленных местечек, [таких] как Ротмистровка, Телепино, Медведовка,  

Каменка и др., Ульянов сосал с несчастных беженцев последние соки.

Еженощно он вымогал и обирал их на 5—7 и 10 тыс. руб. (при вымогательствах

угрожая им присылкой казаков, истреблением и т.д.). Раз Ульянов послал к

раввину Меню караульного с требованием немедленно явиться. «Отправьтесь

сейчас на ст. Смела к генералу, квартирующему там в отдельном вагоне и  

реабилитируйте нас, офицеров. Сообщите, что дроздовцы себя идеально ведут и

что в местечке полное спокойствие». Оказалось, сообщил он явившемуся  

раввину, что приехал какой-то генерал и сильно гневался на гарнизон, про  

который он слышал много дурного в смысле грабительства и насилий над мирным

населением.

Еврейское население заставило г-на Меня пойти и исполнить желание

Ульянова. Раввин отправился на станцию на подводе в сопровождении двух

конвойных. У станции г-н Мень однако остановился и объявил  

находившимся здесь евреям, что он к генералу не идет, ибо не в силах заниматься  

реабилитацией таких негодяев. На ту пору случился на станции местный комендант,

поручик Грищенко, с детства хорошо знавший г-на Меня. За сумму в 3 тыс.

руб. он взялся сходить к генералу и попросить его от имени населения, ввиду

идеального поведения Дроздовского полка, выпустить приказ, по которому

дроздовцам предлагается продолжать нести охрану и гарнизон города. Этот

приказ Грищенко вручил Меню и был последним передан Ульянову.  

Последний успокоился. Дроздовцы ушли в среду 17 декабря. Перед уходом они  

объявили евреям, что с ними, дроздовцами, им было «хорошо», но что последние

части «покажут себя» — будут ужасны.

И оно действительно так оказалось.

Раньше прошел Белозерский конный полк. Было сравнительно  

благополучно (происходили только отдельные налеты).

В пятницу утром в 10 часов вступили (из Черкасс) чеченцы штаба генерала

Моллера214. В течении двух часов они совершили неописуемые ужасы.  

Помимо грабежей и бесчисленных насильствований было изрублено 27 чел. Трупы

валялись по улицам и заполняли некоторые дома. Труп одного еврея Янкеля

Рама был в особенности изувечен (между прочим, голова была отрублена).

Количество раненых, скончавшихся от ран, значительно превосходит число

убитых на месте.

И теперь многие из раненых продолжают умирать от разных ампутаций.

Количество калек (ампутированных, безглазых, безруких) крайне велико.

Число вдов и сирот также велико.

Эпидемии. Среди скученного населения развитие эпидемий было  

невероятное. Полное отсутствие белья, физическое и моральное истощение, голод,

отсутствие лекарств этому развитию способствовало. Пострадало главным  

образом беженское население окружных местечек.

Бегство. Бегство из м. Смела повальное. Едут на юг. У раввина Меня в  

последнее время взято свыше 100 метрик (это для пропуска). Пропусков пока

выдано свыше 300. Имущество и последнее состояние ликвидируются за  

бесценок.

Опрос производил М. Рекис

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 30-32. Копия.

№ 119

Запись рассказа очевидца И. Крамаровского представителем Киевской

комиссии Евобщесткома о насилиях, произведенных военнослужащими

ВСЮР в м. Смела Киевской губ. в декабре 1919 г.

7 июня 1921 г.

Смела

В последних числах декабря 1919 г. начался уход деникинской армии из

Смелы и разгром еврейского населения. Продолжался погром 6—7 дней.

У нас за это время были два раза. В первый раз пришли 5 чел. вооруженных,

стали обыскивать нашу квартиру и забирать все ценное, деньги и веши, но

делали они свое дело чинно, серьезно. В следующий день пришли 12 чел.

деникинцев в больницу (мой отец — фельдшер еврейской больницы, и  

живем мы в больничном дворе) и послали прислугу вызвать отца будто к  

больному. Мама, увидев через окно, что во дворе много людей, медлила с  

открытием дверей. Офицер, бывший с этими солдатами, велел взломать дверь.

С окриками и ругательствами [они] стали душить отца, чтобы он дал им

деньги. Меня и маму они повели в другую комнату, поставили часовых  

возле нас и не выпускали из комнаты. Сколько было денег в доме — им отдали,

но им этого было мало. Убедившись, что у нас больше денег нет, они  

повели отца в больницу, чтобы он открыл больничную кассу, а нам ни слова не

сказали о том, куда увели отца. В больнице папа их уверил, что никакой

кассы там нет. Тогда они, не дождавшись ключей, вскрыли шкаф с  

инструментами, предполагая, что они там найдут спирт? забрали некоторые  

инструменты и ушли.

В богадельне — соседний двор с больницей — скрывалось много евреев и

особенно молодых девушек. Деникинские банды заходили неоднократно в

богадельню, обирали не только посторонних людей, находившихся там, но не

щадили и посторонних жильцов, у которых забрали прямо гроши. Из  

богадельни они забрали многих девушек, крики ужаса которых наводили панику

даже на крестьянок, проходивших по этой улице. Многие крестьянки, несшие

горшки с базара, проходя по этой улице, до того испугались  

душераздирающих криков несчастных девушек, что побросали горшки наземь и удрали.

Иосиф Крамаровский 15 лет

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 32 об. Копия.