Кононенко М. Лагерь смерти назывался «гетто». – Надежда. – 1997. - №9.

 

В газете "Кировоградская правда" от 21 августа 1969 года в материале "Приговор выполнен" сообщалось, что с 25 февраля по 5 марта 1969 года в поселке Александровке (райцентре Кировоградской области) судебная комиссия областного суда в открытом судебном заседании рассмотрела          дело по обвинению изменника Родины Литовки А.Е. Было установлено, что он, проживая на временно оккупированной советской территории в г. Каменке, добровольно вступил на службу в немецкую полицию, активно участвовал в арестах и расстрелах советских людей, в карательных операциях против партизанов, отправлению молодежи в немецкую неволю, совершал зверские побои граждан.

Возникает вопрос: почему же лишь через 24 года после войны был наказан этот монстр в человеческом подобии? А дело в том, что, боясь ответственности за совершенные преступления, Литовка вместе с отступающими фашистами убежал в Германию, потом проживал в Бельгии, а в 1952 году выехал в США, где находился до 1968 года. Оттуда как турист прибыл в СССР и был арестован Кировоградским КГБ.

По приговору суда от 5 марта 1969 года Литовке избрана наивысшая мера наказания - и он расстрелян.

Какие же преступления на совести этого отброса?

После оккупации Каменки фашисты начали совершать массовые зверства над местным населением. Особенно издевались они над людьми еврейской национальности. Тогда и услышали люди это ужасное слово "гетто".

Через этот лагерь смерти прошла не одна сотня евреев. Их удерживали там безымянными, под номерами. Как вспоминает в своем письме в редакцию каменчанка София Григорьевна Портянская, лагерь фашисты создали в октябре 1941 года. Она попала туда вместе с матерью Евой Соломоновной и братом Филиппом под номерами 215, 216 и 217.

В июне 1941 года приехала она в отпуск и пошла вместе с братом в "мамино село", как она называет, Ревовку. С друзьями-однолетками ходили там на работу в колхоз им. Фрунзе. С началом войны хорошие люди советовали эвакуироваться. Но дело в том, что для этого нужно получить эваколист, потому что без него нельзя было отправляться в дорогу.

- Идите домой, не наводите панику, потому что иначе будете отвечать, - говорило служебное лицо, которое выдавало такие эваколисты.

Через искусственные преграды из Каменки эвакуировались лишь 13 еврейских семей и один человек с заводом, другие же, кто остался, можно сказать, были обречены на уничтожение.

6 августа 1941 года фашисты расстреляли Льва Наумовича Портянского, дядю Софии Григорьевны, а также соседей, которые жили рядом с ним. Сама она вместе с братом и матерью  убежали в с.Ревовку. Через несколько дней их заставили стать на учет в Каменке на бирже труда и прикрепить на одежду "звезду Давида".

-  Водили нас на работу под конвоем в свеклосовхоз присматривать и выпасать скот, и тому подобное. Меня и брата направили в с.Юрчиху, - пишет в письме С.Г.Портянская. - Люди голодали. Жители села помогали членам нашей бригады пищей. Особенно благодарная я Марии Ивановне Дещинский и ее дочерям Федоре и Харите. Хорошо, что охранники не запрещали.

После 19 октября 1941 года фашисты разделили людей по специальности. Кузнецов, портных, сапожников с семьями поселили в свеклосовхозе, а остальных евреев загнали в лагерь (гетто) на территории нынешней райбольницы, который охраняли полицаи. Голод, холод, мыши, крысы, вши не давали людям покоя круглосуточно. Спать приходилось на ботве, сорняках. Постоянное место никто не имел, где кто успел, там и падал. На работу выгоняли всех, невзирая на возраст и состояние здоровья.

Были в гетто и больные туберкулезом. Умерших вывозили грабарками и неизвестно где погребали. Не все возвращались из работы в лагерь и никто не знал, где они девались, какова их судьба.

Людей кормили в гетто раз в сутки. Кушанье готовили из гнилой свеклы, моркови и картофеля, выдавали по 200 граммов черного невыпеченного хлеба, да и то не ежедневно. Зимой, не имея достаточно обуви и одежды, люди обмораживались, простужались и умирали. В помещении топили соломой, сорняками и сухим пометом.

- Зимой меня неоднократно направляли на работу в музей, машзавод, полицию (нынешнее здание РВ УМВС), где в неотапливаемых помещениях принуждали мазать. Часто глина примерзала к рукам. О побеге не могло быть и речи, - пишет дальше С.Г..Портянская. А в апреле 1942 года началось массовое убийство узников.

Чтобы подтвердить слова этой многострадальной женщины о массовом уничтожении евреев, приведу слова очевидца С.П.Ревьякова, который выступил во время суда над фашистским палачом Литовкой.

- Зимой в 1942 году полицаи вывезли из Каменского гетто в урочище Загайко около 200 евреев. Одновременно на это место доставили приблизительно такое же количество граждан из Александровки. Здесь и состоялась кровавая расправа над ними. Литовка сначала был в охране, дальше стал в ряд стреляющих. В тот день убили около 400 женщин, стариков и детей. Литовка и другие бросали последних в яму живыми, а затем пристреливали их.

14 мая 1994 года в районной газете «Трудовая слава» за №39 был помещен материал под заглавием "Кому и что известно об этой трагедии?" В нем шла речь о том, что во время благоустройства двора обитателями дома №44 по улицы Пушкина (кстати, рядом со зданием райотдела милиции) были обнаружены останки детей и взрослых. К сожалению, немногие после публикации сообщили в редакцию отдельные факты. И все наводит на мысль, что это было не что другое, как массовое уничтожение людей.

Когда судили палача Литовку, упомянутый выше свидетель С.П.Ревьяков рассказывал о том, что в подвале Каменской полиции было расстреляно 150 советских граждан. В этой акции принимал участие и Литовка. Он штыком выламывал у убитых золотые зубы. За эти "заслуги" оккупанты присвоили палачу звание унтер-офицера.

Другие свидетели - Василий Симонович Безродний и Игнат Федорович Мельник - подтвердили тогда факт расстрела детей. В частности, первого из них принуждали сбрасывать их живыми в яму, а затем полицаи их убивали.

- Я слышал, как из группы тех, кого вели на расстрел, раздавался детский голос: "Мамо, я хочу жить!" - эти слова принадлежат Г.Ф.Мирошнику и они приведены в публикации "Свидетели разоблачают" спецкоров "Кировоградской             правды" В.Проценко и А.Проскурова.

В течение 1943 года в Каменке были расстреляны две больших группы подпольщиков, партизанов.

Жительница с.Михайловки Одарка Кондратьевна Лога давала показания в суде, что ее полицаи принуждали выносить из еврейских квартир труппы.

- Лужи крови на полу, забрызганные ею стены, следы погромов и грабежей...

Служили в полиции и такие, у которых можно было "откупиться". Двое из них по фамилии Глаголев и Шевченко и организовали "побег" семьи Портянских. Их троих вывели к мостику около сахарозавода (зеленая мельница), посадили на подводу и отвезли за свеклосовхоз, где те спрятались в скирде, а ночью добрались к с.Ревовке. Там они скрывались до освобождения Советской Армией в январе 1944 года.

- Никогда не забуду я этих дорогих для меня и нашей семьи людей, которые в тяжелое, опасное время спасли меня и моих близких, - закончила свое письмо София Григорьевна.

Участие в прятании и спасении семьи Портянских приняли Баранники Степан и Приська, Ивга, Одарка и Галина, Семен Антонович и Явдоха Ивановна, Явдоха Семеновна, Сергей и Мария, Якилина Васильевна, Герих Лидия Иосифовна (последние две живы и в настоящее время), Харченко Мелашка, Нетяга Мукий, Чучко Оникий, Герихи Андрей и Юлия, Олексенко Филипп и Настя, Кравченко Явдоха Иосифовна и Шкворец Явдоха Патиевна.

Факт пребывания семьи Портянских в лагере смерти для еврейского населения в период с октября 1941 по апрель 1942 года подтвердили 9 в настоящее время живых свидетелей из м. Каменки и с.Ребедайловки, житель г. Киева Верещацкий Наум Мордкович.

52-й год живем мы со времени победы над фашизмом. Однако с течением времени не забываются те грозные и ужасные события, а особенно для тех, кто их пережил. Погибшим - вечная память, а живые нуждаются во внимании и помощи. Неоднократно узники гетто, которые спаслись, затрагивали вопрос, чтобы Германия и им выплатила компенсацию как и узникам фашистских концлагерей. Однако это еще никак не решается.

 

===================================================================

Криворучко Н. Из гетто — в ГУЛАГ. – Надежда. – 2008. - №7.

 

Судьба никогда не баловала киевлянина Наума Марковича Верещацкого. Война отняла у него детство и всех родных, сталинские лагеря — молодость и здоровье, но все невзгоды не смогли отнять доброты, человечности, еврейского жизнелюбия.

Родился и вырос Наум Верещацкий в местечке Каменка Черкасской области в многодетной семье извозчика. Перед войной паренек закончил семилетку. А дальше — обычная история сотен еврейских семей: отец, Марк Яковлевич ушел на фронт, мать, Рива Исааковна не смогла эвакуироваться с четырьмя детьми, и в первые дни оккупации все евреи Каменки были зарегистрированы в полиции, а осенью 1941 г. очутились в гетто. Прошли полтора страшных года голода, холода, болезней, постоянных унижений. В апреле 1942 года мужчин и юношей собрали в одном бараке гетто, женщин и детей — в другом. Все поняли, что надвигается самое страшное. Наум и Яша Верещацкие прокрались в нужник, выломали там две доски, перерезали проволочное заграждение и выбрались из гетто. Забежали к матери одноклассника тете Даше, она дала на дорогу хлеба, Науму надела крестик. Миновав родное местечко, братья расстались. Наум прошел пол-Украины, в селах нанимался на поденные работы, долго нигде не задерживался, пока не дошел до села Рясское Полтавской области, где назвался Андреем Иванченко. Староста села Илья Григорьевич Веприцкий взял пришлого подростка в свой дом помогать по хозяйству, оформил ему временные документы, он догадывался о происхождении Наума, и его жена Орина Петровна, сын Алексей, дочери Мотя, Рая, Нина всячески оберегали «Андрюшу».

Весной 1943 года в село приехал немецкий комендант с переводчицей и вместе с полицейскими расположились на обед в доме у старосты. Полицай обратил внимание на смуглого черноглазого паренька, несущего из погреба соленья, спросил, кто это. Илья Григорьевич сказал, что это цыганенок, который у него служит. Тогда выпившие полицейские потребовали, чтобы цыганенок им сплясал. Хозяин побледнел. К счастью, Наум научился танцевать в школьном кружке художественной самодеятельности, и, попросив переводчицу аккомпанировать ему на гитаре, вышел на  средину комнаты и заплясал «цыганочку». «Моему танцу позавидовали бы и народные артисты, я вложил в него всю силу, всю волю к жизни», — вспоминает Наум Маркович. Когда паренек закончил свой танец, начальник полиции налил стакан водки и протянул Науму. Юноша залпом выпил, закусив салом, обрадовавшись, что в нем не узнали еврея.

В августе 1943 года село Рясское освободила Красная Армия. Распрощавшись со своими спасителями, Наум Верещацкий на санитарном поезде доехал  до Сызрани, где обратился в милицию, рассказав свою историю. Следователь предложил Верещацкому стать осведомителем, юноша отказался и был заключен в камеру. Сокамерник спросил Наума, раскидали ли немцы листовки на оккупированной территории, и о чем в них говорилось. «О том, что сын Сталина в плену», — ответил бывший узник гетто и этот ответ решил его участь — семнадцатилетний Наум Верещацкий как несовершеннолетний получил четыре года лагерей по статье 58-10 «за политическую неблагонадежность».

И начался путь страданий и скорби. Наум Верещацкий работал в Мордовии на строительстве шоссейной дороги, где уголовные преступники издевались над людьми, отбирали хлеб и баланду. От истощения юноша потерял последние силы, но его спас врач — польский еврей из заключенных. Он перевел Наума на легкий труд и обеспечил питанием. В лагере началась эпидемия дизентерии, косившая людей сотнями. Заболел и Наум. Врач отправил его в госпиталь, где он после выздоровления четыре месяца работал на кухне, затем был переведен поваром в женский лагерь, откуда сбежал в Пензу, добрался до Харькова, и вскоре стоял у порога родного дома в Каменке. От чудом уцелевших родственников Наум узнал, что расстрелом евреев Каменки руководили гебитскомиссар Ланге и начальник полиции Нужденко. Пьяные полицаи выводили из бараков по 10 человек, раздевали, вталкивали в  подвал и расстреливали. Так погибли более сотни стариков, женщин, детей. Среди них была и мама Наума, Рива Исааковна, 12-летний брат Сема и шестилетняя сестренка Белочка и большинство родственников. Брата Яшу расстрелял полицай в селе Юрчиха под Каменкой.

Отец вернулся с фронта и жил с новой семьей. Родные сделали Науму документы на имя Семена Павловича Райгородского. Вскоре в Каменку прибыл розыск, но уехал ни с чем: Наум Маркович Верещацкий, 1925 г.р., числился в списке расстрелянных в гетто.

Семену-Науму оставалось три дня до службы в Красной Армии.

«И тут я совершил самую большую ошибку в своей жизни — поддался на уговоры тетки Берты Ароновны пойти в милицию и признаться во всем», — говорит Наум Маркович. Но напрасно осиротевший юноша ждал милосердия от сталинских палачей. Наум Верещацкий был арестован и приговорен к расстрелу, который заменили десятью годами лагерей.

Сначала находился в лагерях на Северном Урале, где жестоко страдал от малярии. От неминуемой смерти спасло то, что стал работать стационарным поваром в лагерной больнице. Часто жизнь заключенного висела на волоске — Наум Верещацкий был переведен поваром в Уссольлаг — лагерный пункт Перша, где находились уголовные преступники-рецидивисты. Но и здесь Верещацкого хранила судьба — он встретил своего знакомого по мордовскому лагерю, которому когда-то спас жизнь, давая в госпитальной столовой дополнительную порцию. Добро помнят даже уголовники, и новому повару была обеспечена безопасность. Наум Маркович Верещацкий был освобожден из лагеря в 1953 году, два года работал продавцом в магазине поселка Перша Соликамской области, в 1955 году приехал в Киев, где работал водителе троллейбуса, рабочим молокозавода.

Женился на киевлянке Ольге Абрамовне Бельчинской, воспитали сына Анатолия, двух внуков. Уже подрастают трое правнуков.

И снова судьба нанесла бывшему узнику гетто удар за ударом — не стало верной подруги Ольги Абрамовны, рано оборвалась жизнь сына. Горе сделало Наума Марковича седым, но не сломило.

В 1998 году, в дни памяти Бабьего Яра, киевлянин, пострадавший от фашизма и сталинизма давал интервью сотрудникам фонда Стивена Спилберга, снявшим фильм о трагической судьбе узника гетто и сталинских лагерей.

Самые сердечные отношения Наум Маркович поддерживает с дочерьми своих спасителей — Раисой и Ниной Веприцкими, проживающими в том же селе Рясское Полтавской области и их старшей сестрой Матреной Веприцкой-Клименко — которая сейчас живет на Луганщине. Для них он навсегда остался Андрюшей.

В 2005 году Матрене Ильиничне Веприцкой-Клименко и Алексею Ильичу Веприцкому Еврейским Советом Украины присвоено почетное звание «Праведник Украины». Их родители —  Илья Григорьевич и Орина Петровна Веприцкие удостоены этого звания посмертно.

В этом году Науму Марковичу Верещацкому исполняется 83 года. Желаем ему всего наилучшего и преклоняемся перед его мужеством.

===============================================================

"Участвовали в расстреле полицейские..." Из показаний бывших полицейских Цвиркуна и Жиленко об акциях в Каменском районе (Украина) в марте 1942 г.

В Каменский район немецко-фашистские войска вступили 5-го августа 1941 года и хозяйничали в районе до 9 января 1944 года.

Каменский район входил в Александровский гебитскомиссариат, который весь период оккупации возглавлял немец Ланге, его помощник немец Бубис, коменданты Каменского района немцы — Михаэль, Раббе и Фриц.

С августа месяца 1941 года до января 1944 года, т.е. весь период немецкой оккупации, в районе действовали созданные немцами карательные органы — жандармерия и немецко-ук­раинская полиция, которые в районе создали гестаповские за­стенки, где уничтожали всех советских граждан еврейской наци­ональности — мужчин, женщин, стариков и детей. Проводили поголовные аресты членов и кандидатов ВКП (б). советских ак­тивистов, лиц, подозревавшихся в связях с партизанами.

Немецко-украинская полиция и жандармерия проводили мас­совые расстрелы советских граждан, казни через повешение, полицейские облавы на партизан в лесных массивах и по селам района, также вели массовые облавы на советскую молодежь и в принудительном порядке отправляли ее на каторжные работы в Германию.

Бывший старший полицейский Цвиркун Ф. И. на допросе по­казал:

«Как только немецкие войска оккупировали Каменский район, на территории района создали немецко-украинскую полицию, которую возглавил старый офицер царской армии Гладких, затем в конце 1941 года Гладких передал дела вновь назначенному начальнику полиции Нужденко Ю., который на этой должности проработал до конца марта 1942 года, его сменил начальник полиции Брюховецкий. Последний в этой должности работал до декабря месяца 1943 года.

С первых же дней оккупации в районе была создана немецкая жандармерия, весь аппарат которой состоял из немцев. По рас­поряжению гебитскомиссара немца Ланге были учтены все со­ветские граждане еврейской национальности, а в конце декабря 1941 года были согнаны в специальное, устроенное для них "Гет­то". Все члены и кандидаты ВКП (б), комсомольские и советские активисты были взяты на учет и подвергнуты аресту.

В начале марта 1942 года, когда я работал в должности старше­го полицейского, на моем дежурстве в подвале райполиции было расстреляно больше ста человек советских граждан еврейской национальности, среди них были мужчины и женщины, старики и дети. Расстрелом руководил гебитскомиссар Ланге, начальник [немецкой] жандармерии и начальник полиции Нужденко. Участ­вовали в расстреле полицейские: я, Цвиркун Ф. П., Орлик Я. К., Пивень С., Ревяков С., Герих 3., Гладких Н. и другие.

Картина расстрела была следующая: вечерам из еврейского "Гетто" полицейские во двор райполиции пригнали более ста человек евреев, среди них были женщины, старики и дети. Их поместили в помещении конюшни. Гебитскомиссар Ланге собрал полицейских, которые должны были участвовать в расстреле, в кабинете начальника полиции Нужденко Ю. В., среди других был и я, разъяснил, какие задачи стоят перед нами, после этого всем преподносил по стакану спирта, и все спустились во двор. Я остался дежурить наверху в полиции. Через несколько временя из конюшни стали выводить по 8-10 человек евреев, подводили к подвалу, раздевали их, вталкивали в подвал, затем следовали выстрелы. Минут через 40 я также спустился в подвал, там на полу было разбросано 50 или 60 трупов. Меня встретил в подвале начальник полиции Нужденко Ю.В., предложил принять участие в расстреле, я выпил стакан спирта, бутыль которого стояла здесь же, взял в углу винтовку, встал в ряд с другими полицейскими и стал стрелять в подводимых к стенке ... евреев.

Расстрелом командовал начальник тюрьмы Гладких Н., он принимал подводимых, ставил к стенке, подавал команду "пли", и расстрелянные падали. Я таким образом пропустил три или четыре очереди, каждый раз стреляя с 4-5 метров.

После расстрела трупы поручали убирать полицейским: Орлику, Ревякову и другим, которые, как после они рассказывали, у расстрелянных штыками выковыривали золотые зубы, и их забрали полные карманы".

Обвиняемый Жиленко Ф.Т. на следствии показал: "...В марте месяце 1942 года группа полицейских, где были я, Жиленко Д.И., Гладких Н., Цвиркун Ф.И., Нетяга И.И., Орлик, Пивень, Ревяков и другие, всего было человек 25, на машине была вывезена в с. Александровку для участия в массовых расстрелах советских граждан еврейской национальности. Перед выездом нас об этом предупредил начальник полиции Брюховецкий.

На следующее утро к зданию, где мы ночевали, подъехала военная немецкая машина, посадили нас и повезли под село Ивангород, Александровского района, к месту расстрела. Там уже были гебитскомиссар Ланге и много немцев, начальник полиции Александровского района Филоненко, начальник Алек­сандровской полиции Закревский, начальник Каменской полиции Брюховецкий и другие. Всего там было человек 200 полицейских, человек 100 немцев из войск "СС".

Военные крытые немецкие машины стали подвозить евреев, человек по 30-40 в машине, и в стороне от яра их сгружать.

Из числа полицейских отобрали группу, человек 12-15, в том числе был и я — Жиленко, Цвиркун, Нетяга, Орлик, Ревяков и другие. Гладких выстроил нас, разъяснил нам задачу и стал командовать. В стороне раздевали евреев группами человек по 10-12, голых подводили к обрыву оврага, поворачивали лицом к оврагу. Гладких нам командовал "пли", мы давали залп, жертвы падали с высоты 4-5 метров на дно оврага, где была вырыта яма. После того, как жертвы падали в яму, группа немцев-автоматчиков  подбегала к яме и короткими очередями добивала недобитых евреев. Среди расстрелянных были и грудные дети, с которыми матери подходили к обрыву, держа их на руках. Я участвовал в расстреле   12-15  групп,  затем  нас  сменили  унтер-офицеры.

В перерывах между расстрелами нам подносили в корзине водку, которую мы пили прямо из бутылок. В метрах десяти от расстрела стоял гебитскомиссар Ланге с группой немцев, и когда происходила заминка в расстреле, он нетерпеливо что-то

кричал по-немецки. Его указания немедленно выполнялись. В это утро под с. Ивангород было вывезено и расстреляно более 300 человек советских граждан еврейской национальности, среди которых были мужчины, женщины, старики и дети".          

Обвиняемые Гладких Н., Ревяков С. на следствии подтвердили факты массовых расстрелов советских граждан еврейской национальности. о которых показали обвиняемые Цвиркун и Жиленко, и, кроме того, показали и о других фактах массовых расстрелов, которые проводились Каменской, Александровской полициями под лесом "Загайко" в феврале месяце 1942 года, где было расстреляно более четырехсот советских граждан еврейской национальности, мужчин, женщин, стариков и детей. [...]

Участники массовых зверств, расстрелов и казней: бывший начальник тюрьмы Гладких, следователь Омельченко, староста райуправы Буряк, старший полицейский Цвиркун, старший по­лицейский Герих Захарий, полицейские Ревяков, Нетяга И.И., Жиленко Д. Т. и другие. Гебитскомиссар Ланге, комендант Ми­хаэль, Раббе, Фриц, начальники полиции Филоненко, Закревский, Нужденко Юрий Васильевич, Брюховецкий, полицейские Николенко Андрей, Глаголев Владимир, Руденко Сергей, Орлик Яков Кузьмович, Пивень Сергей, Пляченко Левко, Парфенюк Борис, Ситник Михаил, следователь Бычек Семен, переводчица жандармерии Христофорова Нина Даниловна.

(При публикации сохраняется язык и стиль подлинника.)

Архив Яд ва-Шем, 0-4 /72 – 1.

===============================================================

ПОРТЯНСКИЙ Филипп (1925 г.). "КОРМИЛИ ОДИН РАЗ В ДЕНЬ..." // Забарко Б. Живыми остались только мы. – К.: Институт иудаики, 1999. – С. 328-333.

В 1941 г. я окончил 9 классов Каменской средней школы № 1. В июне месяце мы с сестрой, приехавшей на каникулы из Кировограда, отправились в Ревовку к приятелям наших родителей. Они были заняты сельскохозяйственными работами, а мы им помогали — я ухаживал за жеребятами, сестра работала на току.

После начала войны мы возвратились домой. Наша семья готовилась к эвакуации, отца мобили¬зовали, но в райисполкоме отказались выдавать нам эваколисты. И так мама, сестра и я остались в Каменке.

5 августа во второй половине дня фашисты оккупировали Каменку. Начались массовые рас¬стрелы евреев и грабеж (не без участия наводчиков). В нашем доме выбили дверь и вынесли все возможное на улицу, а затем Лога Валентин с группой таких же, как он, забрали награбленное.

Моего дядю расстреляли в числе первых. Мама и сестра ушли в Ревовку, а я в село Ребедайловку, к папиному другу. Семья Петра Федоровича Бычка меня надежно спрятала — соорудили для меня убежище на чердаке своего дома. По моей просьбе Петр Федо¬рович ночью привел меня в Ревовку к Бараннику Семену Антоновичу, у которого находились мама с сестрой. О нашем пребывании в семье Семена Антоновича знал и их родственник, Филипп Иванович Олексенко, староста. Его супруга и дочки очень часто приносили нам продукты питания (пшено, постное масло, сало и др.).

Мама, сестра и я ходили на работу в колхоз. Мама жала серпом. (Она родилась в крестьянской семье. Ее родители — коренные жители Ревовки. У дедушки было 10 гектаров земли. Обрабатывали ее сами. Мой дядя был первым председателем коммуны. До сего времени плотину называют "Волькова гребля").

Сестра работала на току, а я с Чучко Оныкием возили зерно с поля на ток. Как только появлялись фашисты, он увозил меня к себе домой, и пока мы ехали, успокаивал меня: "Не бійся, Філько, я скажу цим гадам, що ти мій син".

Со стороны местного населения никаких оскор¬блений и унижений не было. Наоборот, к нам отно¬сились с уважением и сочувствием, готовы были оказать любую помощь.

Рано утром, когда мама шла на работу, ее встретил староста и сказал, что нам необходимо идти в Каменку и стать на учет, а после возвратиться в Ревовку и продолжать работу в колхозе.

В Каменке, во дворе управы, собралось много евреев. Старостой райуправы был Циперко, а его заместитель — Шулика. Всех евреев взяли на учет без права выхода из Каменки. Нам присвоили регистра¬ционные номера маме -  215, сестре — 216, мне — 217. Номера должны были быть приколоты к груди так же, как и звезда Давида, Без этого нельзя было появиться во дворе управы. После этого всех расселили по 14-18 человек в еврейских домах.

Утром мы пришли на "еврейскую биржу". Старшим был Иосиф Красинский, он направлял на работу. Рабочий день длился с 7 утра до 7 вечера. На работу и с работы мы шли под конвоем. В основном мы занимались очисткой и переноской кирпичей от сгоревших складов и магазинов райпотребсоюза. Обычно нас охраняли полицаи Орлык, Пивень, Ревяков. От их побоев многие отправились на тот свет. Еще свирепствовал некий Ника на лошади, финн по национальности. Описать его издевательства невозможно.

Нас направляли на работы в колхоз села Юрчиха и Покровский совхоз.

В селе Юрчиха нас с сестрой разыскала незна¬комая нам ранее, но знавшая наших родителей пожилая женщина, Дыщинская Мария Ивановна (баба Захарчиха), и дала нам бутылку молока и кусок хлеба. С того дня каждый день ее дети поочередно утром и вечером приносили нам по бутылке молока, куску хлеба, семечки, яблоки... Жители села оказывали помощь в питании и другим евреям. Это была одна из основных наших проблем.

Однажды, работая в поле, возле леса "Комсомольське лісництво", я увидел человека, который, прихрамывая, шел к нам. Это был Дрыга Дорофей Карпович — ранее мой директор школы. Мы побесе¬довали с ним, и он обещал со временем забрать молодежь к себе в отряд. Но этого не случилось. В конце октября на бирже начался отбор кузнецов, портных, шапочников, которых разместили в свекло¬совхозе. До этого там уже жила многодетная семья Пуховицких — их называли "лытвыхы". А нас, осталь¬ных евреев, согнали в лагерь, который находился на территории нынешней районной больницы. Лагерь охраняли полицаи, немцы посещали редко. За все время моего пребывания в лагере начальник жандар¬мерии появился там только один раз.

Мужчины находились в полуразрушенном стро¬ении. Жить в нем, особенно ночью, было невыносимо тяжело — спали на бурьяне, гнилой соломе, где кто устроится. Об остальном и вспоминать больно — холод, голод, вши, нарывы, разные болячки не давали покоя круглосуточно. На работу гнали, невзирая на состояние здоровья и возраст. Среди узников были больные туберкулезом, астмой, нервнобольные.

Моя двоюродная сестра, Портянская Соня Львов¬на, умерла в лагере. Ее труп на одноконной телеге вывезли, и никто не знает место ее захоронения.

Утром до работы и, особенно, вечером после работы, с шумом и бранью врывались полицейские, требуя ценных вещей (золото, серебро), которых у несчастных уже давно не было. Издевались, как только могли.

В зимнее время помещение отапливалось очень плохо, у многих были обморожены пальцы на ногах и руках, обмороженные места гноились.

Не все возвращались в лагерь и какова их судьба — никому не известно. За этот вопрос строго карали.

Кормили один раз в день. Пища готовилась из гнилых овощей (картошка, свекла, морковь), черного хлеба давали по 200 грамм. И не каждый день.

Не могу не упомянуть тех людей, которые рискуя своей жизнью, помогали нашей семье — Ширинг Андриан Юльевич, баба Штадныха, Петр Федорович Бычок и его дети, Шкворець Евдокия Патиевна, Баранник Семен Антонович и его жена, мой школьный товарищ Соломашенко Петр Алексеевич, Генрих Зинько, его мама Марина и отчим. Это далеко не весь перечень людей, которые хоть чем-нибудь старались облегчить наши муки.

О побеге и речи быть не могло — боялись про¬ронить слово на эту тему. А сначала я пытался об этом говорить, за что и поплатился. Меня порядком избил Райгородский Иця, за меня заступился Платков Йон и ему за это тоже досталось. Люди (особенно пожилые) были озлоблены. После полуночи между ними обычно начиналась ругань и взаимные упреки. Друг моего отца Ширинг Андриан Юльевич предупредил маму о том, что он ищет пути нашего освобождения. В охране лагеря служил Короленко Михаил Никифорович — его брат работал с моим отцом. Он познакомил Андриана Юльевича со своим начальством — Глагольевым и Шевченко, которые и разработали план побега. Мы расплатились с ними оставленными на хранение отрезами, шубой, хромо¬выми сапогами, двумя коврами, швейной машинкой и многим другим: мама рассказала Андриану Юльевичу, где все это было оставлено. Нас троих — маму, сестру и меня — полицаи вывели из лагеря на дорогу, идущую на село Телепино, посадили на подводу, которая отвезла нас за свеклосовхоз, а там мы нашли скирду старой соломы и просидели под ней до ночи. Затем ушли в Ревовку, где и проживали до освобождения села воинами Красной Армии.

===============================================================

Райгородская Л. Страшные дни и годы скитаний. – Надежда. – 1996. - № 11.

Я, Райгородская Любовь Лазаревна, родилась  7   октября   1928г.   в г. Каменка   Черкасской  области.  Отец работал          переплетчиком,          мать домохозяйка. В семье я была одна.

В 1941 году, когда началась война, пришли немцы и моих родителей убили. Я случайно осталась, меня отвели к знакомым. Через три дня я пришла домой. В небольшом доме оказалось десять убитых соседей. Я ушла, бродила по окраинам города. Потом до осени я жила с одними евреями. Одна женщина сказала, что надо уйти в Златополь, там спокойно. Я ушла. Там меня взяли в одну семью. Ефим Железняк, его жена Дуся, украинка, и дочь Надя. Он работал инженером на кожзаводе. У них я прожила год.

Потом меня забрали в лагерь вместе с другими евреями. Лагерь находился возле речки, до войны там была детская колония. Было голодно и холодно. Зима была снежная, нас гнали расчищать снег.

А потом начались акции. Однажды весной, вечером, я услышала крик, побежала к двери, там стояли полицаи и немцы. Один из них толкнул меня, и я упала. Возле каждого окна стоял полицай. Нас окружили. Потом стали хватать людей и бросать в машину, большую, накрытую брезентом. Я очутилась возле кабины и увидела, что брезент порвали, и кто-то выпрыгнул из машины. Стала пробираться вперед, но людей было много и тяжело было добраться до борта. Однако я достигла цели, поставила ногу за борт, и одна девушка, Роза, столкнула меня. Она столкнула 16 человек. Я упала на асфальт. Машина уехала. А тех, кого увезли, убили в степи. Утром я вернулась в лагерь, там еще оставались люди. Прошла неделя, и однажды в воскресенье услышала крики, посмотрела в окно, увидела немца и полицая. У нас был свой полицай, который водил нас на работу. Он стал кричать, что заберут только тех, кто удрал из машины. Я подумала, что можно рискнуть. Открыла кладовую, зашла, увидела корыто и накрылась. Зашли немцы и полицаи. Немец стоял рядом, я увидела его сапог. Потом они ушли. Через час я вышла из своего укрытия, и все плакали, когда увидели меня. И сказали, что мне надо уйти. Дали мне фуфайку, ботинки и начались мои скитания.

Я ходила из села в село, говорила, что я из детдома, сирота. Иногда я целый день ничего не ела. Я устала и решила умереть вместе с другими евреями. Очутилась в Звенигородке, а потом пришла в село Неморож, недалеко от Звенигородки. Там был настоящий лагерь, днем и ночью стоял часовой, была переводчица и комендант. Находилась там около месяца. Нас водили на работу на дорогу, которая тянулась в сторону Лысянки. И стали говорить, что скоро всем будет конец. Становилось страшно.

Однажды, когда мы были на работе, подъехали машины, из них стали выскакивать немцы и полицаи. Я решила убежать. Бежала, куда глаза глядят. Вбежала я село, и вдруг навстречу полицай. Спросил, что я здесь делаю. Я ему сказала, что пришла попросить хлеба. Он мне велел возвращаться, а сам пошел за велосипедом. Я огляделась вокруг и увидела, что рядом поле, и стала бежать. Нашла стог сена, вырыла дыру и залегла. Пролежала трое суток, а потом меня нашли люди. Они сказали, что в лагере всех убили. И стариков, и детей, а переводчицу бросили с моста на камни. Я спросила, какие рядом села. Мне сказали, что Водяныки, недалеко дорога на Бердичев. Я ушла из степи, ночь провела в какой-то посадке. Утром зашла в первый дом и попросила хлеба. Мне дали кусок горячего хлеба...

И опять начались мои скитания, мытарства, бродила из села в село, дули ветры, начал сыпать снежок, а я босая, полуодетая. Помню, зашла к одной женщине. Она сделала что-то похожее на лапти и я "обулась". В селе Папуженцы Тальновского района меня приютила женщина. У нее было двое детей, она ходила на работу, а я смотрела за ее детьми.

Прошла зима, и меня вызвали к сельскому начальству и сказали, чтобы пошла в Тальное в полицию за разрешением на дальнейшее прожива­ние в этом селе. Я пришла к своей хозяйке и рассказала все о себе. Зашел ее брат, учитель, и сказал, что мне надо уйти, и чтобы я говорила, что я беженка из Краматорска.

И опять дорога, грязь и холод, и жизнь хуже, чем у собаки. Часто попадала в такую ситуацию, что страшно вспомнить. Помню село под лесом. Зашла в одну хату, а там спит полицай и сидит мальчишка. Я выскочила и бегом в лес. Хотелось увидеть партизана, мечтала об этом, но, к сожалению, не пришлось.

И снова дорога. В селе Баштечки Жашковского района меня приняла одна женщина, жила у нее около года. Была нянькой, ходила за нее на работу, пасла корову. А потом пришли наши, красные. Забрали мужа этой женщины. Началась Корсунь-Шевченковская битва. Немцы добрались до этого села. Мы стали переходить из рук в руки. Это было ужасно. Когда наши опять захватили село, мы ночью вышли вместе с ними. Я несла 9 километров ребенка своей хозяйки. Так мы очутились в селе Бесидка Ставищенского района. Там я попала к одной женщине с малым дитем. Здесь стояли наши солдаты, была пекарня, я ходила сеять муку. Потом перешла к другой хозяйке, у нее муж и двое сыновей были на фронте. Она осталась с 8-летним ребенком, болела. Я вскопала ей огород, ходила за нее на работу.

Потом я решила вернуться к себе домой. Подумала, может кто-нибудь из родственников вернулся. Но, увы! В нашем доме жили беженцы. Семья из 9 человек. Я жила с ними весь 1945 год. Проработала рабочей на овощной перевалке, а потом работала у людей. Мыла полы, копала огороды. Как-то раз меня встретила заведующая типографией Люся Иванова. Она знала моего отца и предложила мне пойти к ним учиться на наборщика. Был 1947 год. Там я проработала 30 лет. В 1957 году мне дали инвалидность по профзаболеванию.

И вот можно подвести черту. У меня есть все: крыша над головой, пенсия, болезни, одиночество. Так сложилась жизнь.

===============================================================

Ташлицкий Г. О чем говорят камни... -  Надежда. – 1996. - №8.

Более двух тысяч каменчан сражались на фронтах Великой Отечественной войны, свыше полутысячи не вернулись на берега родного Тясмина. Среди них - много евреев: Грицевский Давид, Брихалина Евгения, Барнасус Ефим, Грицевский Авраам, Пиковский Владимир, Грицевский Моисей, Княжинский Гидаль, Могельницкий Евгений, Муж Елизар, Островский Ютня, Портянский Наум, Рубашевский Илья, Скляр Михаил, Ташлицкий Шлема, Тригубов Яков, Ходорковский Григорий, Ходорковский Исаак, Цирульник Израиль и многие другие.

Во время войны большинство еврейских семей осталось на оккупированной территории: не успели эвакуироваться, так как Каменка была взята с воздуха немецким десантом. Многие попали в гетто, которое находилось в старой райбольнице. Часть находилась в лагерях. Евреи без специальности, не нужные фашистам для работы, были расстреляны в первые дни и похоронены в братской могиле, которая долгое время была памятью живых, а потом на этом месте начали строить гаражи. Специалисты работали до приближения наших войск. Перед отступлением сотни евреев были вывезены за город и расстреляны. Лишь немногим удалось спастись. По селам прятались у местных жителей Портянский Гершко с женой и двумя детьми. Фамилии людей, которые их спасали, узнать не удалось.

Всю войну пробыли в оккупации Яблуновская Зося, Райгородская Люба. Об их жизни, скитаниях и муках коротко описать невозможно. Зверские мучения принял главный бухгалтер шарико-подшипникового завода Ташлицкий Соломон: его долго пытали, а затем бросили в колодец, который находился во дворе милиции. Керосинского Иосифа живьем распяли на кресте. Еврейские дома в основном были разрушены. В них находились конюшня, склады, другие подсобные хозяйства. После войны эвакуированные еврейские семьи и те, что прятались по селам у украинских патриотов, стали возвращаться к своим гнездам. Люди принимали их доброжелательно, рассказывали о трагедии, постигшей каждую семью, оказывали помощь…