Alexander Wales “Сумасшедший слэшерский эпилог”

“И ещё я помолвлен с Гермионой Грейнджер, Беллатрисой Блэк и Луной Лавгуд, да, чуть не забыл, ещё с Драко Малфоем…”

Гарри стоял перед большой белой доской и думал изо всех сил. Когда-то, несколько лет назад,  при работе над сложными задачами он пользовался бумагой и карандашом. Позже их сменило зачарованное магией перо, пишущее на пергаменте со скоростью его речи. Появившаяся вместо них белая доска отображала сами его мысли, фиксировала понятия сразу же, когда они приходили на ум, добывала необходимую информацию из библиотеки и быстро выполняла любые сложные математические вычисления. Гарри пробовал использовать компьютер — впрочем, об этих устройствах сложно было не думать, как о “магловских компьютерах” — но вряд ли компьютеры превзойдут его доску раньше, чем через десять лет. Она была продолжением его мыслей, способом увеличить силу его разума. На самом деле Гарри мечтал о чём-нибудь, что сделало бы его умнее, но пока ничего подобного найти не удавалось. У них была диадема, которая усиливала мыслительные способности, но Гермиона запретила Гарри её использовать, пока ту тщательно не протестируют, поэтому приходилось обходиться доской.

В углу белой доски мигал красный огонёк. Гарри включал его, когда ему нужно было в жёсткой форме напомнить себе о важности работы. В кабинете директрисы находилось устройство, которое считало, сколько раз ведьмы-левши во Франции, “скажем так — чихнули” (Гарри было неприятно признавать, что ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять смысл этой фразы [отсылка к 17 главе HPMOR, “чихнули” — эвфемизм оргазма — Прим.перев.]). Мигающий огонёк работал по тому же принципу, но следил не за ведьмами-левшами, а за каждым разумным существом на планете и вне её, и вместо “чихания” реагировал на смерти. После четырёх лет, которые прошли с тех пор, когда он создал это поразительно простое заклинание, Гарри заметил, что огонёк стал мигать реже. Вычисления показывали, что теперь они предотвращали одну смерть из десяти (а ещё одну из трёх смертей можно будет “отменить”, когда их знания выйдут на новый уровень). Но это всё равно казалось каплей в море.

Негромко прозвенел колокольчик, и белая доска самостоятельно свернулась. Рабочее время закончилось, и Гарри вздохнул со смешанным чувством облегчения и огорчения. Каждый день для Гарри длился тридцать часов — шесть реальных лет превратились в семь с половиной субъективных. Поначалу было сложно принять, что он может тратить время на отдых. Поэтому он назначал отдельные отрезки времени для развлечений и работы и, когда звенел колокольчик, откладывал всё, чем он занимался, и вовсе не для того, чтобы поискать, какие ещё трудности требуют его внимания. Теперь, отрывая разум от работы, он чувствовал лишь слабый укол вины.

Гарри потянулся, а затем отправился на привычную прогулку по своим владениям.

За шесть лет Хогвартс изменился, хоть и меньше, чем можно было ожидать. Он по-прежнему был полон магии, скрытой Запретом Мерлина, с которым объединённый интеллект Байесовской Клики пока ничего так и не смог сделать. Квиддичное поле теперь выполняло ещё и роль стартовой площадки для межпланетных путешествий. Благодаря непривычной, но теперь хорошо понятной геометрии Хогвартса оно могло менять свою роль в зависимости от того, каким путём ты на него попадаешь. Из глубин слизеринских подземелий выросла новая башня, созданная из модифицированного дерева, которое Невилл Лонгботтом вывел для терраформирования Марса. Директриса тогда поругалась с ним и с группой действующих из благих побуждений учеников, которые считали, что Слизерин не обязан ограничиваться подземельями, и в итоге дерево превратилось из временного кризиса в постоянное место для жилья. Даже среди нынешних третьекурсников находились те, кто считал, что слизеринская Башня из Железного дерева была в Хогвартсе всегда. А учеников в Хогвартсе в эти дни стало гораздо больше. Ведь он теперь являлся самым престижным местом, где волшебник или ведьма могут овладеть своим искусством, и вдобавок ко всему теперь предлагал очень щедрую стипендию любому, кто был хоть как-то заинтересован в нём учиться. Коридоры переполняло смешение языков, которое удваивалось маленькими гомункулами, сидящими на плечах учеников и переводящими всё, что говорилось. Гарри мысленно напомнил себе поговорить с близнецами Уизли по поводу их творений — возможно, они найдут способ заставить этих существ общаться со своими владельцами мысленно, а не голосом. Он подозревал, что близнецы могли так сделать с самого начала — просто весь свой седьмой курс они вели кампанию под девизом “Пусть Хогвартс будет странным”. Гарри предполагал, что ношение гомункулов и прочие странности являются отголосками присутствия близнецов в Хогвартсе.

Он обнаружил Луну на одном из балконов пятого этажа. Луна оказалась обезьяной с маленькими крылышками и вороньей головой — это было одно из наименее эксцентричных её обличий. Она была одета во что-то, напоминающее мантию (поскольку директриса часто напоминала, что иное обличье не отменяет требования носить штаны в приличном обществе). С плеча свисала привычная сумочка. Луна оставила свои серебряно-белые волосы и сейчас улыбалась Гарри несколько рассеянной улыбкой, которая, как ему показалось, не совсем соответствовала вороньей анатомии. Сделать копию Философского Камня пока так и не удалось, но на основе тех же принципов получилось создать нечто похожее, позволяющее безопасно трансфигурировать людей. Эти артефакты попали в общий оборот четыре года назад, и теперь — по крайней мере в Хогвартсе — значительная часть учеников меняла свой внешний вид по желанию своей левой пятки. Директрисе такое развитие событий не нравилось, но она не стала серьёзно ограничивать эти трансформации, ограничившись лишь правилом, запрещающим выдавать себя за другого (и, конечно, правилом насчёт штанов).

— Привет, Луна, — поприветствовал её Гарри.

— О, Гарри, — весело ответила Луна, её голос совершенно не походил на воронье карканье. — Ты знаешь, что сегодня вылупляются золотые трензеловки?

— Нет, — сказал Гарри. — Совершенно не представляю.

Примерно в половине случаев Луна несла чушь, но она была дружелюбна и добра, и со временем её общество стало очень нравиться Гарри.

— Ты знаешь, что сегодня мой день окончания школы?

— Конечно, — ответила Луна. — Как раз по этому случаю я — когтевранка.

Гарри осознал, что голова Луны — это голова ворона, а не вороны. Он уже видел столько причудливых обличий, что внимательно к ним не приглядывался.

— Есть какие-нибудь новые пророчества, касающиеся конца этого года? — спросил Гарри.

— Ничего нового я тебе рассказать не могу, — вздохнула Луна.

Луна Лавгуд привлекла внимание Гарри на второй год его пребывания в Хогвартсе, когда он обнаружил связь между написанным в “Придире” и событиями своего первого курса. Дамблдор сделал недоступным для него Зал Пророчеств, и, хотя Гарри и понимал мотивы Дамблдора, было сложно переиграть судьбу, не зная, в чём она состоит. Гарри долгое время игнорировал “Придиру”, считая его типичной жёлтой прессой, но совпадения складывались очень уж хорошо. Когда Луна начала писать роман, главы из которого еженедельно публиковались в “Придире” под названием “Гарри Поттер и Заблудший Наследник”, Гарри привёл её в Байесианскую клику. В основном, в силу необходимости — он сомневался, что когда-либо сможет обучить Луну рациональности. Литературная версия событий его первого курса в изложении Луны включала подробности, к которым у неё никак не могло быть доступа. Гарри хотел не допустить попадания последней главы в печать, но Гермиона активно отстаивала необходимость свободной прессы, и в итоге Гарри был вынужден согласиться. В последней главе оказался полный и точный отчёт о всех событиях на кладбище, и никто не обратил на неё слишком много внимания за исключением тех, кто заявил, что глава свидетельствует о дурном вкусе автора и концовка у книги получилась плохой.

— Что ж, — сказал Гарри, — если тебе на ум придёт что-нибудь, что не вызовет нехороших последствий когда-нибудь потом, дай мне знать.

Луна шагнула к нему и вложила ему в руку свою обезьянью лапу.

— Сегодня важный день, Гарри. Не для мира. Для тебя.

— Э-э, потому что это день окончания школы? Или дело в каком-то пророчестве, которое ты не можешь мне рассказать?

Луна пожала плечами и улыбнулась — насколько ворона в состоянии улыбнуться.

— Это кульминация моей последней книги.

Гарри потянулся к ней и поцеловал её в клюв.

— Если к вечеру ты почувствуешь себя в большей степени человеком, я буду рад твоей компании. Мы можем притвориться, что это настоящее окончание школы и устроить праздник.

Воронья голова поднялась вверх и опустилась, после чего Луна почти буквально клюнула его в щёку.

— Приоденусь и обязательно приду.

Гарри в последний раз глянул вниз с балкона — в одном из внутренних дворов группа учеников о чём-то спорила — затем попрощался с Луной и отправился дальше. Роман между ним и Луной начался совсем недавно, и Гарри обнаружил, что это добавило к их дружбе дополнительное измерение, которого им очень сильно не хватало. Гарри не был уверен, что по-настоящему понимает Луну или процесс, благодаря которому она изрекает свои пророчества. Даже написанная ею литературная версия событий его второго курса, в которой сама Луна играла главную роль (“Гарри Поттер и Машина Пророчеств”), не слишком помогла Гарри в этом. Он лишь понимал, что пророчества Луны не имеют ничего общего с гулко-звучащими загадочными речами Трелони, и что вместе с пророчествами Луна выдаёт огромное количество бесполезной и неверной информации, большая часть которой в основном лишь характеризует её как личность. Когда Гарри осознал, что это не бессмысленная эзотерическая чушь, вроде той, что читала его мать, Луна стала нравится ему ещё больше.

Следующей остановкой в маршруте Гарри была лаборатория Гермионы, которая соединялась с Хогвартсом небольшим отрезком подпространства, выглядящим как обычный коридор. Гарри обнаружил Гермиону около её верстака. Девушка парила над самым полом. Как только она узнала о такой возможности, то сразу же наложила на свои кости то же самое заклинание, которым пользовался Том Риддл. С тех пор её часто видели облетающей Хогвартс в ореоле ауры невинности. С возрастом её каштановые волосы распрямились, а передние зубы перестали казаться комически большими. Гермиона была ослепительно прекрасна. Аура единорога и сила сотни мужчин лишь усиливали её красоту. Недалеко от неё на полу терпеливо сидела маленькая чёрная кошка с металлической передней лапой.

— Рабочий день закончен, — заявил Гарри. — Ты не слышала колокольчик?

— Должно быть, — нахмурилась Гермиона. Она положила инструменты и отлетела от верстака. — Я пытаюсь решить проблему чар Забвения.

Маленькая чёрная кошка у её ног взорвалась шерстью и тканью, и вскоре на месте кошки появилась Беллатриса Блэк. Шесть лет назад женщина, которую Гарри вытащил из Азкабана выглядела смертельно-бледной и настолько тощей, что казалось, будто она вот-вот переломится. Теперь она выглядела так же, как в семнадцать лет и была исцелена практически от всего, что с ней случилось. В своё время Визенгамот объявил, что поступкам Беллатрисы Блэк нет прощения, однако Гарри всё равно привёл её в Клику и доказал, что Визенгамот ошибается. Позже Гарри понял, что на третьем курсе он был не совсем готов заниматься реабилитацией Беллатрисы (“Гарри Поттер и Верная Слуга”), но в процессе он узнал многое о себе самом, и несмотря на разнообразные проблемы по пути, из Беллатрисы ушла переполнявшая её тьма. Последним фрагментом, связывающим её с прошлым, осталась металлическая рука — дар, который она получила от Волдеморта после того, как тот лишил её настоящей части тела. Избавляться от этой металлической руки они опасались, а кроме того, у неё были некоторые серьёзные преимущества перед рукой из плоти и крови. А ещё Беллатриса, потерявшая свою прежнюю анимагическую форму в Азкабане, пользовалась преимуществами экспериментальной программы “Метаморфомаг 2.0” и часто превращалась в какое-нибудь чёрное животное с металлической лапой.

Гермиона Грейнджер гнула сталь голыми руками, стригла ногти мечом Гриффиндора, с помощью феникса путешествовала по всей Солнечной системе, и её нельзя было убить ничем, кроме Авада Кедавры, а при наличии у Гермионы хотя бы секунды на подготовку — вообще ничем. Беллатриса Блэк рукой, сделанной из звёздного металла, блокировала Адский огонь, мгновенно принимала форму любого известного ей существа, использовала легилименцию с закрытыми глазами и, по неизвестным пока причинам, с помощью Маховика Времени могла отправляться в прошлое на восемь часов, а не на шесть.

Вместе они боролись с преступностью.

Проблема чар Забвения беспокоила Гермиону уже давно. Если вкратце, волшебник мог сделать с маглом всё, что ему угодно, не заморачиваясь мелочами вроде согласия магла или этики, а затем стереть все воспоминания о произошедшем. После чего понять, что преступление вообще имело место, становилось практически невозможно. При старом режиме в ответ на это просто пожимали плечами и говорили, что такое иногда случается, причём в обществе господствовала точка зрения, что это преступление совершается исключительно редко. Гермиона за три месяца реформировала Департамент Изменения Памяти (“Гермиона Грейнджер и Кодекс Амнезии”), но после этого нужно было ещё как-то разобраться со всеми остальными волшебниками на планете. В итоге единственное, что удалось сделать, — это донести до всеобщего сведения, что Гермиона Грейнджер подходит к упомянутому вопросу крайне серьёзно. Избавиться от преступлений против маглов казалось невозможным, если не вводить систему постоянного наблюдения за всеми или не заставить всех волшебников дать Нерушимый обет. Обе эти меры на данный момент выглядели непрактичными.

— Уверен, ты что-нибудь придумаешь, — сказал Гарри. — Ты всегда справляешься. Как поживают маглы?

Гермиона пожала плечами.

— Кажется, они уже готовы смириться с тем, что не могут разобраться в причинах исцелений. Теперь их называют “синдром внезапного выздоровления”. Несмотря на все усилия магловских учёных, им пока и близко не удалось подобраться к правде. Даже если кому-то что-то удастся, у нас уже есть соглашение с основными магловскими силами. Да, ещё около Дели случилось землетрясение, но домашние эльфы с ним справились, — Гермиона помедлила. — Сегодня утром, в северной Европе, я и Белла пресекли деятельность банды, продававшей девушек в сексуальное рабство. Большую часть воспоминаний я запечатала. Мне показалось, что это как-то уже за гранью. С помощью Маховика времени мы остановили лесной пожар в Калифорнии, наводнение в Парагвае и предотвратили теракт в России. Но нет никаких войн, никаких крупномасштабных конфликтов, и я практически уверена, что все магловские лидеры наконец воспринимают нас всерьёз, — Гермиона прикусила губу. — Однажды нам придётся избавиться от секретности.

— Однажды, — согласился Гарри. — Когда мы поймём, как это сделать безопасно.

— Да, — сказала Гермиона. — Просто регулярные исправления в памяти маглов, которые увидели слишком много, усложняют проблему чар Забвения, а всех, кто этим занимается, можно было бы направить на что-то ещё, и... 

— Я понимаю, — мягко прервал её Гарри. — Но это предмет рабочего обсуждения, а сейчас не время для работы. Согласна?

— Согласна, — вздохнула Гермиона.

Статут секретности вызывал споры между Гарри и Гермионой уже давно. Гермиона понимала причины, по которым Гарри не хотел его отменять, и даже соглашалась с его необходимостью, но её изрядно расстраивал постоянный обман, который требовался для поддержания Статута. Команды  волшебников теперь запечатывали память, а не стирали её навсегда, однако Гермиона очень сомневалась, что когда-нибудь запечатанное восстановят.

Гарри и Гермиона влюбились друг в друга быстрее, чем они ожидали. Они и раньше понимали, что любят друг друга, но настоящая любовь оказалась совершенно иной. Они пришли к ней каким-то чудом, и правильный способ обсуждения их чувств казался очевидным лишь задним числом. Если опыт общения с Квирреллом научил Гарри, что интеллект без мудрости — ничто, то любовь к Гермионе показала, что харизма — это не такая уж бессмысленная характеристика, как он считал раньше. [Здесь подразумеваются характеристики из игровой системы D&D — Прим.перев.] Даже когда их любовь длилась уже довольно долго, когда сам вид другого перестал вызывать бурю эмоций и все вокруг уже знали, что они — пара (внимание всех СМИ было приковано к ним), им нужно было ещё во многом разобраться. Но в итоге они дошли до стадии, на которой смогли вести друг с другом серьёзные разумные дискуссии и не чувствовать при этом, что настаёт Конец Всему, и это означало, что они по-настоящему преодолели “минные поля” этих отношений.

И благодаря накопленному опыту Гарри затем сумел разобраться в своих сложных чувствах по отношению к Беллатрисе. Её история разрывала сердце, и Гарри лишь хотел, чтобы она стала той личностью, какой и должна была стать изначально. Он хотел, чтобы она смогла реабилитироваться, а не оказалась в тюрьме, которую построили вместо Азкабана. Однако, сама Беллатриса посчитала его своим повелителем и хозяином, которому она должна посвятить свою жизнь. Гарри было всего четырнадцать лет, и ему ещё очень не хватало жизненного опыта, но он понимал, что должен помочь Беллатрисе и никто кроме него ей не поможет. Потребовалось три года, чтобы избавиться от пут, которые в воображении Беллатрисы привязывали её к Гарри, но после этого она всё равно в него влюбилась. Она любила его за то, что он оказался человеком, проявившим столько терпения и доброты в ситуации, когда ему от этого не было явной выгоды, за то, что сидел по ночам рядом с её кроватью, когда её мучили кошмары, за то, что он защищал её перед Визенгамотом. Они не сразу смогли считать друг друга равными, но в итоге это всё-таки случилось. И они влюбились друг в друга, хотя это была любовь другого рода.

— Драко странно ведёт себя последнее время, — сказала Беллатриса. Из её высокого певучего голоса давно исчезла жестокость. Беллатриса и Луна изумительно поладили, и их часто можно было встретить вместе.

— Насколько странно? — спросил Гарри.

— Он уже три недели девушка, — сказала Гермиона. — Одна и та же девушка.

— По-моему, это не слишком необычно, — ответил Гарри. — Это же предсказывали, верно? Когда мы получили способность менять собственную внешность по желанию, все сделали себя очень красивыми, но произошла гедонистическая адаптация, и все сделали себя ещё красивее, и так далее, пока это не стало абсурдным и все не начали выглядеть одинаково. На следующем шаге появились гориллы, носороги, демонские обличья и прочие подобные штуки. Но я всегда говорил, что рано или поздно большинство остановится на какой-то обычной внешности, которую и будет использовать почти всё время.

— Ты говорил, что это произойдёт за пару месяцев, — сказала Гермиона. — А прошли годы. И, знаешь, Драко никогда не был таким уж законодателем мод. Это ему не свойственно. Даже когда он лидер, он тщательно отслеживает настроения людей, которых он ведёт. И его женское обличье лишь вершина айсберга. Он ведёт себя… странно. Даже по меркам Хогвартса.

— Хорошо, — ответил Гарри. — Я навещу его и поговорю, если ты считаешь, что это необходимо.

Гермиона кивнула.

— Спасибо. И я собираюсь назначить встречу на завтра, чтобы мы обсудили статут секретности. У Драко уже два месяца достаточно голосов, чтобы от него избавиться. Я даже не говорю, что нам не надо сообщать маглам что-то про магию, нам достаточно сообщить, что магия существует, и тогда нам не придётся силой убирать их воспоминания всякий раз, когда в небе пролетает какой-нибудь дракон.

— Полагаю, с моей стороны будет глупо отказаться от разумного обсуждения этого вопроса, — ответил Гарри.

Он поцеловал Гермиону и Беллатрису на прощание и направился в Хогсмид.

Для описания отношений в Хогвартсе теперь гораздо лучше подходил циклический граф, чем список пар. Байесовская клика здесь была не причём— тут постаралась Трейси Дэвис, которая на материале своих любимых книг изучила брачные обычаи ведьм, оборотней и вампиров и выработала большую часть теории. Трейси считала, что будучи Серебряной Слизеринкой она просто обязана довести свои теоретические изыскания до практической реализации, и начала как только сочла себя “достаточно взрослой”. Её подход к организации отношений вылился в скандал, шок, неверие, отрицание, попытки привыкнуть к новому порядку и, наконец, принятие (“Трейси Дэвис и Двойные Ведьмы”). К ужасу директрисы и многих родителей, быть в отношениях с несколькими партнёрами теперь стало просто обычаем Хогвартса. Когда кто-то объявлял себя моногамным, это обычно вызывало долгую паузу в разговоре и последующий вопрос: “...но зачем?!” Гарри и Гермиона обсуждали это в течение многих месяцев, но в итоге за них всё решил Драко. Они с Гермионой долгое время вместе разрабатывали комплекс мер, позволяющих держать магловских лидеров под контролем, и у них начали появляться Чувства.. Прошла пара лет, и Гарри оказался в серьёзных отношениях с Гермионой, Драко, Луной и Беллатрисой.

Драко жил около Хогсмида, который с тех пор, как Гарри поступил в Хогвартс, разросся и стал в десять раз больше. В школе был выделен небольшой участок, где в антиаппарационных чарах проделали тщательно контролируемую прореху, чтобы дать возможность посетителям попадать к Философскому Камню. Именно туда и направился Гарри. Вокруг Философского Камня постоянно бурлила жизнь, люди спешили туда и обратно, чтобы загрузить Камень на полную. Если бы не сильные чары тишины, здесь царил бы непрекращающийся шум от аппараций прибывающих и отбывающих волшебников. В настоящее время считалось безопасным наложение постоянства на десять человек за раз: руки людей сцепляли и соединяли частичной трансфигурацией — Гарри доверил этот секрет команде авроров, которые день и ночь поддерживали работу целительской машины. Если с помощью частичной трансфигурации можно было объяснить источнику магии, что металлический шар не является единым объектом, то с её же помощью можно было и сжульничать и заявить, что десять человек — на самом деле один. Чтобы процедура заработала должным образом, потребовалось некоторое количество экспериментов, но в итоге они на порядок увеличили пропускную способность Камня. За первый год через Зал Исцелений в Хогвартсе прошёл весь волшебный мир, включая разумных нелюдей, которые этого пожелали. Теперь он использовался почти исключительно для маглов.

Несколько минут Гарри наблюдал за процессом. Когда дело дошло до лечения маглов они столкнулись с серьёзной нехваткой персонала — в частности, потому что сначала у маглов нужно было спрашивать, действительно ли они хотят, чтобы их исцелили, а не просто принимать это как само собой разумеющееся. Да, у Камня каждые четыре минуты оказывалось десять человек, но нужно было этих десятерых забрать из больниц, побеседовать с ними, трансфигурировать, поместить под Камень, отправить обратно в больницы и запечатать воспоминания. Даже при полностью отлаженной системе было сложно использовать Камень по максимуму, и смерти, которые они предотвращали, иногда  казались каплей в море всего населения Земли. Некоторые волшебники отправлялись в больницы и применяли там более простое магическое лечение, но таких волшебников тем более никак не могло хватить на весь земной шар. В мире насчитывалось полтора миллиона волшебников и ведьм, и этого оказалось бы слишком мало, даже если бы они все стремились творить добро, чего, конечно же, не наблюдалось в реальности. И в то же время, такое огромное количество волшебников означало, что может найтись какое-нибудь чудовище или идиот, который разрушит мир. Если бы вдруг нашёлся способ увеличить число волшебников, возможности приносить добро стало бы больше, но возрос бы и риск уничтожения мира.

Гарри напомнил себе, что колокольчик уже прозвенел и рабочий день закончен. Если он сейчас будет заниматься расчётами рисков и выгод, пропадёт весь смысл перерыва для отдыха. Гарри слегка сосредоточился и аппарировал к дому Драко.

— Ты пришёл! — улыбнулся Драко. Она (надо вам сказать, Хогвартс пережил жуткие дебаты по поводу правильного использования местоимений, потому что люди вроде Драко считали себя представителями одного пола, при этом открыто носили обличье другого пола, и это даже не рассматривая появившихся новых полов и тех, кто иногда ходил вообще без пола) была высокой, стройной женщиной с белыми волосами и лукавой улыбкой. Черты её лица в целом напоминали соответствующие черты Малфоя-мужчины. Это не было чем-то совершенно необычным. Когда можно стать кем угодно, попробовать на денёк облик противоположного пола совершенно естественно. Драко становился женщиной чаще, чем некоторые, особенно когда рядом оказывался Гарри.

Гарри приятно удивился, когда Драко обвила его руками и поцеловала. Из всех своих возлюбленных её он видел реже всего, в основном, из-за её занятости в Визенгамоте и Международной Конфедерации Магов. Драко возглавлял крупнейшую фракцию в Визенгамоте, так называемый Ночной Зверинец, в который входили молодые ведьмы и волшебники, выросшие во время революции Философского Камня (по ошибке первая глава книги “Драко Малфой и Ночной Зверинец” авторства Луны Лавгуд была опубликована раньше событий, в ней описанных, поэтому название появилось из ниоткуда). Главным его соперником оказалась Амелия Боунс, и совершенно не случайно их соперничество изменило ось политических дебатов волшебного мира. Амелия Боунс возглавляла Охранителей — ведьм и волшебников, которые более осторожно относились к прогрессу и всем его следствиям, но всё равно стоящих на стороне добра и по-прежнему пользующихся расположением Гарри Поттера. Фотографии Визенгамота, публиковавшиеся в Ежедневном Пророке, часто изображали беловолосого, ухмыляющегося Драко, стоявшего во главе клики животных, духов, гоблинов, чудовищ и демонов, и противостоящих им седой хмурой Амелии Боунс и её пожилых консерваторов (впрочем, благодаря Камню, их возраст скорее являлся чем-то средним между политической позицией и привычкой, а не признаком прожитых лет).

— Сегодня выпускной, — сказал Гарри улыбаясь, когда они прервали свой поцелуй.

Драко не отпускала его.

— Я знаю, — ответила она. — Серебряные Слизеринцы запланировали после полуночи устроить вечеринку по этому поводу. ТРИТОНы мы все сдали давным-давно, даже Крэбб и Гойл, однако… кажется, есть что-то в том, чтобы отметить окончание эпохи.

— Понятно, — ответил Гарри. — Послушай, ты хотела мне что-то сообщить? Гермиона заметила, что ты как-то странно себя ведёшь, а Луна обмолвилась, что сегодняшний  день очень важен, думаю, я могу сложить два и два.

— А, — сказала Драко. Она слегка отстранилась от него и сложила руки под грудью. — Ну, дело в том, что… ты помнишь, чем мы занимались три недели назад? Ты, я и Гермиона?

Гарри улыбнулся и кивнул.

— Да, я как раз думал, что нам стоит это повторить. Я помню, ты и Луна не пересекаетесь в отношениях, но вчетвером геометрия может получиться более удобной, и… ну, мой другой партнёр выпадает по очевидным причинам.

Драко покачала головой.

— Я не о том, что нам надо попробовать это ещё раз, — медленно произнесла она. — Хотя, наверняка это было бы неплохо. Но… в тот раз ты был единственным с нормальной мужской анатомией, и с тех пор других мужчин у меня не было. Я знаю, мы предохранялись, но, видимо мы не были достаточно осторожны… короче говоря, я хочу сказать, что я беременна, — и она осторожно посмотрела на него.

— И это всё? — рассмеялся Гарри. — Я знал, что это когда-нибудь случится, знал с тринадцатилетнего возраста. Это было написано в Придире.

— ТЫ ЗНАЛ, И НЕ СКАЗАЛ МНЕ?! — вскричала Драко.

— Я думал, ты знаешь! — крикнул Гарри в ответ. — Я что, правда единственный, кто воспринимает статьи Придиры всерьёз?

— Но что же мы теперь будем делать? — спросила Драко.

— Ну, у Трейси Дэвис есть несколько интересных идей о том, как должны выглядеть мультисвадьба, а ещё много лет назад я видел одну заметку в Придире… — Гарри встал на одно колено и быстро трансфигурировал Старшей палочкой кольцо. — Драко Малфой, ты выйдешь за меня замуж? И помни, если ты ответишь “нет”, это может вызвать парадокс с пророчеством.

Возможно, дело было в гормонах, но Драко расплакалась.

— О, Гарри, конечно, да.

Оригинал: https://www.fanfiction.net/s/11293489/1/A-Crack-Slash-Epilogue