Павел Булушев

Фрагменты сборника «Слово о первом эшелоне»

 

Посвящение в рабочий класс (Пьедестал)

Я только раз стоял на пьедестале.

Зато туда меня Рабочий класс поставил.

Блокадный цех. Мороз. И печь – без дров.

Гудят станки: скорей! Скорей!! Скорей!!!

В цеху полста вчерашних школяров.

Полсотни недоучек-токарей.

Полста шрапнелей в день даём войне.

Станки пониже б – дали бы вдвойне.

А эти – громадА, на взрослых мужиков.

А мы – какие нам тогда лета!..

(До сей поры в глазах – полста дружков:

Крупа-парнишки, слёзы, мелкота...)

Вот с дядю Федю вырасти бы нам.

Дед-бородед – могучей красоты.

От века мастер! Мастер мастерам!

(С самим Калининым когда-то был на «ты».)

Но он точить шрапнель уже не мог –

Блокада не таких валила с ног.

А был советчиком и нянькой он для нас.

Один во всём цеху – Рабочий класс.

Старик сдавал... И уж не знаю как

Бродил по цеху от станка к станку.

Хвалил, советовал и торкал носом в брак.

(Мы подзатыльники прощали старику.)

Три дня он как-то не был у станка.

Я видел только спину старика.

Пилил, строгал и грохал молотком.

Чего он – за столярным верстаком?

Стук-стук – и ляжет тут же на верстак.

Восьмой десяток – возраст не пустяк!

Но сколотил. И притащил к станку.

И вроде бы с насмешкою сказал:

- Подставка недомерку-токарьку.

Ну, лезь, рабочий класс, на пьедестал.

Сперва обиделся, а к вечеру – и рад!

Я понял: не насмешка, не игра.

На три шрапнели больше, чем вчера,

В тот вечер записали в мой наряд.

И сразу увезли на фронт, в метель.

Дороже хлеба стоила шрапнель.

Мне довелось стоять на пьедестале.

Рабочий класс меня туда поставил.

Шрапнель грузили и грузили во дворе.

 

...А дядя Федя помер в феврале.

 

Место в строю

Двенадцать молча ушли с бугра:

Сила, мол, ломит силу...

Сказал тринадцатый: «Нет, не пора!» -

И лёг один к «максиму».

Он слово своё до конца сдержал,

Сдавая смертный экзамен.

Судьбой двенадцати стал трибунал.

Тринадцатый жив, хоть и ранен.

В боях человеку цена не одна.

Не все перед смертью братья.

 

...Хотел бы тринадцатым быть я всегда:

Маленькая, но гарантия!

 

Мамы идут на прорыв

 

Всё начальство нынче в изумленье:

На рассвете к нам из тыла, у высотки,

Просочились через оцепленье

Чуть не в боевое охраненье

Две каких-то оголтелых тётки.

Сам комбат (он спал) полураздетый

Расшумелся: «Жизней вам не жалко?!

Тут у нас танкоопасный сектор.

И вообще в трёхстах шагах нейтралка!»

Но бессильны все его резоны.

Дело в том, что тут у нас, в разведке,

С дней формированья батальона

Служат сыновья их – однолетки.

А с войны  какие увольненья?

Вот к ним гости и явились сами.

- Так что окажите уваженье,

Не задерживайте нас. Мы – мамы!

Пробивной пароль у этих женщин.

Тут комбату и ответить нечем.

(Даже старший лейтенант из «Смерша»

Строгость напускает... безуспешно.)

И сквозь оборону спозаранку

Мамы прорываются упрямо...

 

Можно задержать лавину танков,

Но попробуйте остановите маму!

 

Красное и чёрное

 

По созревшей гречихе, как пауки,

В чёрных мундирах – штурмовики...

Багряное поле – поле гречишное.

В чёрном здесь – лишние.

В чёрном – пришлые.

Во всём своём чёрном паукообразии

На красной гречихе ещё безобразнее.

То ли эсэсовцы,

То ли из абвера,

Специалисты по линии орднунга.

Таких кобелей не вымоешь нАбело –

Прочернелые до самого потроха.

Мы их окружили. Мы им предложили.

Оружье б сложили – дольше бы жили.

А так – всё пристреляно,

Деться некуда:

Четыре ствола

В кинжальной засаде.

На каждый ствол

По два боекомплекта

И батарея –

В кустарнике сзади.

Как только дойдут

До ветки-отметки,

Как только до камня

Дойдут по пригорку

Мы разом нажмём

На четыре гашетки,

В четыре ствола

Подметём под метёлку.

Всё ближе, всё чётче

Мундиры и лица.

И что ни лицо –

То заплечный мастер.

В ниточку губы,

В сощуре ресницы,

И у каждого на брюхе

«Шмайссер».

Идут по гречихе,

Топчут поле гречишное.

Идут по живому,

Всё давят, бестии.

Топтать –

Для них это дело привычное.

Давить –

Для них это вроде профессии.

Ломкие стебли

Стонут со звоном.

Зерном осыпается

Скорбно и тихо

Под прусский сапог,

Под каблук тевтона

Так и не ставшая гречкой

Гречиха.

Прислушайся к полю –

Криком кричит.

Багровыми зёрнами

Кровоточит.

В нём ярость клокочет:

Смерти не хочет

В изнеможении и в унижении,

В беде и стыде,

В ярме и дерьме.

А эти шагают,

Хоть песенка спета их.

В траур одеты,

Как на погребенье.

Для храбрости, что ли,

Дымят сигаретами –

До очумения, до почернения.

Как установлено

Было разведками –

И полковой,

И по спецзаданиям –

За спинами этих

Вроде застенка

Такого, что и

Не встречали мы ранее.

Не то, чтоб тюрьма,

А так – тренажёры,

Где тренировались

Убийцы-стажёры.

Негодяйствовали,

Дорвавшись до власти.

Совершенствовались

В негодяйстве.

В одиночках – на одиночках.

Чтоб в резервациях – на целых нациях:

Поштучно и оптом...

Пропади они пропадом!

Прут в никуда,

Со страху нахальные.

С виду – напористо.

Вроде бы – весело.

Взлохмачены шнапсом,

Подстёгнуты «хайлями!»

...Гречиху – в месиво!

Гречиху – в месиво!

Их пуля доучит.

У пули получится...

А пока шагают

Широко и густо...

...С хрустом гибнет

Гречиха-мученица.

Сердца рвётся

От этого хруста.

Дошагаешься, мразь!

Дотопчешься, гнусь!

...Хрясь-хрясь!

Хрусь-хрусь!

Айн-цвайн!

Блефуют, как на параде,

Ни сном ни духом

О нашей засаде.

До блеска чёрные,

Сыто-брито-холёные,

Чернотой обличённые

И – приговорённые!

Шагайте, шагайте,

Покуда целенькие,

На наши прицелы,

На наши целики.

«Максимы», как свора,

Глядят вдоль створа,

Не выскочить целыми –

Всё под прицелами!

Гречишное поле – багровое поле.

Багрово от гнева, багрово от боли.

От виноватости без вины

И от обманчивости тишины.

 

...Как нива гречихи,

Память багрова.

Вовек не забыть мне

Кинжальной засады.

Бессильны слова...

Да и нужно ли снова

Стрелять по гречихе

Сквозь строчки баллады?!

Чёрные тени

В черни мундиров

Дошли до пристрелянных

Ориентиров.

Кинжально остры

Пулемётные лезвия.

Мы смертные чертим

Окрест полукружия...

А впрочем, это

Уже не поэзия.

Муза, молчи!

Говорит оружие.

 

Баллада о резерве

 

Нам резерв из Ленинграда

Под началом старшины...

Воинство не для парада!

Ну кому они нужны

И на что они годны

Здесь, на острие войны?

Мешковаты, староваты,

Жизнью тёртые ребята,

Молью траченный народ.

И в придачу к автомату

Каждый притащил лопату.

Не лопатку, а лопату

Хоть сейчас на огород.

Никудышный будет взвод.

Видно, будет замполиту

С ними дел невпроворот.

 

Вышло всё наоборот.

Нам резерв из Ленинграда,

Из погибельного места –

Землеройная команда

С Пискарёвского разъезда.

К службе ТАМ уже не годных

Под началом старшины

Их из тыла – к нам на отдых,

На передний край войны.

Не под силу им, где – тихо.

Взвод истерзан тишиной.

Им теперь для передыха –

Хоть какой, но только – бой!

Без промешки, с ходу прямо,

Без накачки-подготовки,

Чтоб плечом к плечу – стеной!

Серафимовские ямы,

Котлованы Пискарёвки

У резерва за спиной.

На передний край войны

Под началом старшины

Прибыла из Ленинграда

Похоронная команда –

Отдохнуть от тишины.

Агитировать не надо

И подталкивать не надо.

Им всё ясно без доклада:

За спиной у них – блокада...

Наш резерв из Ленинграда.

И хоть с виду старики –

Только в бой! В огонь! В штыки!

 

Баллада о белых лебедях

 

Позабыть всё это лучше мне бы.

Но не позабыть!.. Собравшись с духом,

Расскажу, как фронтовое небо

Осыпалось лебединым пухом.

Осыпалось в воду белым прахом,

Низвергалось в волны красным ливнем.

«Пошутил» в тот день фашист с размахом –

Из зениток, в небо над заливом.

Дюжиной стволов по птицам били.

И не стало лебединой эскадрильи.

Наш комбат скрипел зубами: «Гады!»

И ругался так, что дальше некуда.

«Дать бы сволочам! А где снаряды?

Весь запас на батарее – полкомплекта...»

(Строг в блокаду был учёт расхода.)

...Шла весна сорок второго года,

Шла волна по Финскому заливу.

Мы смотрели на волну со страхом.

Клин низвергся в воду красным ливнем.

Клин осыпался белёсым прахом.

Мы с Савватием в тот день (не по наряду)

В снайперскую вызвались засаду.

Записав в итоге дня – для сведенья:

Он – за лебедя

И я – за лебедя.

 

Огонь на поражение

 

В осиннике бушует тарарам!

Занятно начинается сраженье.

Палят фашисты по пустым тылам,

А думают, что бьют на пораженье.

А там – ни блиндажей, ни батарей.

(Наводчики с похмелья – не иначе!)

Всего-то там – повозка сухарей

Да полевая кухня с нашим харчем.

Хрустят осины, как карандаши.

Летят шматки перлового пригара...

Вот где бы посмеяться от души,

Когда б не два погибших кашевара!

 

Чужая боль

 

На носилках, что слева, трудно отходит сосед.

Изгиляется боль над соседом моим напоследок.

Мне с пробитым бедром и плечом – нипочём!

Буду жить не тужить до ста лет,

Если тут не помру от немыслимой боли соседа.

 

Хочется романтики

 

Как старинные дублоны,

Как старинные дукаты,

Тускло светятся патроны

В магазине автомата.

Но не призрачное злато

В наших дисках, в наших лентах.

Для всамделишной расплаты

Эта звонкая монета.

Мы готовы без заминки,

Раскошелив магазины,

Рассыпать горстьми ефимки,

Луидоры и цехины.

А как славно было б в книжку

Перенесть сейчас парнишку,

Чтобы в сказочном сюжете

Промотать монеты эти!

Только я – не юнга-мальчик

С Билли Бонсова корвета.

Мальчик-с-пальчик – автоматчик

Из реального сюжета.

Ждут сигнала батальоны

Для рывка в траншею вражью.

Тускло светятся патроны…

Мы готовы к абордажу.

 

Диогены 43-го года

 

Записался в Диогены

Пулемётный наш расчёт:

Бочки – дом, а клёпки – стены

(Философия не в счёт),

Восемь бочек на поляне

У оврага на краю.

Не боись пурги, славяне,

Ад вокруг, а мы – в раю!

Сверху бочек – плащ-палатки.

Дом – что надо! Дом – по мне!

Никогда ещё так сладко

Не спалось нам на войне.

Запах старого рассола

Скрашивает тесноту.

Диогеновская школа

Комсомольцам по нутру!

За стеной дубовых клёпок

Вьюга затмевает свет!..

Кинику из-под Синопа

Наш приладожский привет!

Славный дед! Прекрасный дед!

И ни капли не аскет.

Он, совсем наоборот,

Знал и мог ценить комфорт!

Красотища в бочкотаре!

И тепло, хоть скинь шинель.

А иначе – где б кемарить

Нам в январскую метель?

Злится вьюга-завируха:

Не продуть дубовых стен…

Это ж роскошь и везуха –

Дрыхать в бочках, Диоген!

 

На охоте

 

В разгаре боя, в злой перепалке,

Вдруг три косули – вдоль по нейтралке.

Бегут косули, бегут косули –

Красавец папа, коза с козлёнком.

И свищут пули, и рыщут пули

И перед ними, и им вдогонку.

Бегут косули в разгаре боя.

И шёрстка дыбом, как от мороза.

А пулемёты по-волчьи воют.

И нет спасенья. Пропали козы.

Пропали козы. Им нет спасенья.

Не бой здесь нынче – здесь нынче бойня.

Огонь жестокий – на истребленье,

Косоприцельный и многослойный.

Но пулемёты вдруг без приказа

Замолкли сразу, все восемь разом.

Кружилин Колька стал всем примером:

Отжал гашетку Кружилин первым.

И крикнул Колька: «Ведь мы ж не волки!» -

Все восемь разом за Колькой смолкли.

 

…Вчера загонщик ко мне под пулю

В разгар охоты загнал косулю.

Но из глубин десятилетий

Вдруг встал меж ёлок сержант Кружилин.

И рядом вместе, все восемь вместе,

Что вместе боя не пережили.

И крикнул Колька: «Ведь мы ж не волки!» -

И опустил я стволы двустволки…