Проколы тумана, вспышки в темноте

Фрагменты беседы Кирилла Савельева и Глеба Напреенко

***

ГН: В твоих фотографиях есть эффект событийности, будто вдруг мы стали свидетелями некоего случая – я использую слово “случай” как его использует, например, Хармс.

КС: Фотография хорошо иллюстрирует тот тезис, что занятие искусством это «копошение в темноте». 
В этом смысле фотография связана с гораздо большим риском, чем обычное повествовательное кино.
Если кино, как большая проза, работает на территории, которая заранее уже освоена всей его технической и сюжетной сложностью, — как в компьютерной игре, где ты убираешь чит-кодом туман войны и сразу все пути тебе открыты, — то в фотографии, как в поэзии, ты каждый раз совершаешь только проколы тумана и можешь продумать территорию, только соотнеся эти маленькие прорези, которые всё время делаешь. И ты находишься в опасности, в постоянной неизвестности касательно того, куда ты вдруг вступаешь.
Каждый раз фото — как вспышка в темноте: на секунду озарила и ты опять погружаешься во мрак, опять идёшь, не зная, куда.

А Хармса да, я очень люблю.

***

КС: Фотография — сплетённый, сжатый, скрученный, как ДНК, фильм.

***

КС: Вместе с Романом Дмитриевым мы занимаемся экспериментами в кино. Вопрос в них в том, до какой степени можно вынимать из фильма элементы, свойственные фильму, пока он не перестанет быть фильмом? Как лысина: с выпадения какого волоса она начинается?

***

КС: В последних своих фотосериях я стал больше контролировать происходящее, в них больше постановочности и создания ситуаций, а до этого в основном делал интуитивные фотографии.

ГН: И ты нажимал на кнопку видя — что?

КС: Может быть, когда что-то происходит не так. Каждый раз абсолютно разные вещи, но есть общая ситуация: «что-то не так».

ГН: Вот если, например, говорить о фотографии с веткой на земле в лесу?

КС: В ветке меня заинтересовала её странная форма. Как будто она не ветка, словно её придумали. Или сконструировали. Меньше всего в ней от дерева.

ГН: Я читал интервью, которое брала у тебя Лена Дикая. И в нём есть твоя фраза: «Даже когда идешь по улице — окружающее переполнено смыслами». Это соотносится с тем, что ты сейчас говоришь?

КС: Да. Но я не пытаюсь в своих фотографиях ловить смысл, меня интересует только форма смысла. Я не хочу её понимать. Я ощущаю, что есть какой-то смысл, но не как символизм, а просто что завязались отношения между предметами. Возможно, кто-то может предложить разгадку этого, но мне не хочется этим заниматься, мне не кажется, что это интересно.

ГН: Можно сказать, что ты создаёшь загадки? 

КС: Ну да, мне нравится ускользать, прятаться, уходить.

ГН: Это как-то связано с этими фотографиями с полу-прячущимся телом в интерьерах?

КС: Да. Я жил долгое время без личного пространства, или с родителями, или снимал комнату, и неожиданно я смог поселиться в отдельную квартиру в Воронеже. Первое, что я обнаружил, я стал ощущать самого себя. Я стал перед собой проявляться. Когда всё время находишься в контактах с людьми, ты — не совсем ты. А тут неожиданно появляюсь я и всё становится интересным. Во время ремонта я начал сам себя фотографировать, до этого я так не делал. Например, я спрятался в тумбу и сфотографировал себя с автоспуском.

***

ГН: Можешь прокомментировать название выставки: «Пути к оступлению»?

КС: Я всё время ищу пути отхода, пути отступления. Искусство даёт возможность избежать встречи. Была идея сопроводить выставку текстом: «Выставка посвящена фантастическим причинам, которые, вследствие своей рассеянности и лени, я из себя извлекаю, цепляясь умом за все доступные обстоятельства; причинам, которые бы позволили снять с меня ответственность за отмену выставки по итогу резиденции в отеле Рихтер». Фотография, где я прячусь за красной дверью в «Рихтере», это часть серии: думаешь, что начинается какая-то весёлая игра, какие-то прятки, а потом вдруг происходит нечто совсем иное.

***

КС: Я решил максимально набить комнату на своей даче: берёзы, иконы, заяц, шкатулка. Подумал, что есть в этом некая сказка. Украсить комнату настолько, чтоб стало страшно в ней находиться.

ГН: «Страшно» — важная для тебя категория?

КС: Конечно, да. Но это слишком простое, понятное объяснение. Оно меня не до конца удовлетворяет. Недостаточно просто испугаться.

***

КС: Я фотографировал животных, но на самом деле я фотографировал нечто сквозь животных. У них есть свой мир. И то, как они храбро не соблюдают правила, которые навязываются людьми, вызывает у меня любовь к ним. Я недавно задумывался, почему собаки мне меньше нравятся. Потому что их можно приучить выполнять самые грязные задания. Они послушные и добрые. А в котах присутствует некий подрыв, их сложно чему-то научить. Разве что у Куклачёва получается и он возит свой театр кошек по зонам. Мне сложнее объяснить многие вещи, которые делают коты и кошки, чем собаки. Что меня заставляет съёживаться, от чего я отворачиваю взгляд, так это когда на меня собака смотрит добрыми, наполненными грустью глазами. Собаки слишком серьёзно относятся к жизни.