Тувиа Тененбом

Поймать Еврея

Перевод с английского: Марк Эппель

mark.app.958@gmail.com

Посвящение

Эта книга посвящена моей жене и партнёру - Изи Тененбом, никогда не боявшейся быть со мной, куда бы ни дул ветер, опасно это или нет, всегда делившей со мной ярчайшие из идей и дарившей мне прекраснейшие из улыбок.


Введение

Мое имя Тувия. Я родился и вырос в Израиле в ультра ортодоксальной антисионистской семье, жившей в ортодоксальном районе того времени. Мой отец был раввином, как и многие из наших соседей; мы были теми, кто должен был представлять и объяснять Бога остальному человечеству. Мой дед отказался приехать в Израиль, потому что не хотел жить с сионистами, и нацисты вознаградили его и большую часть его семьи погребением там же на месте. Другой мой дед бежал из родных мест незадолго до прихода нацистов, и те, кто ещё оставался позади, уже никогда не объявились. Моя мать пережила Холокост, мой отец был беженцем, и не будь Адольфа Гитлера, я бы не появился на свет. Я родом из длинного ряда европейских раввинов, и меня растили быть также раввином. Сколько-то лет этот мастер-план неплохо продвигался, и в каждом мыслимом деле я отлично противостоял неверию, проводя дни и ночи в изучении закона Божьего и ревностно защищая его от всех земных врагов.

И тогда, как утверждают мои бывшие единоверцы, сатана овладел мной, и я решил, что Бог был достаточно могуществен, чтобы позаботиться о себе без моей помощи.

Тридцать три года назад я покинул Израиль ради Соединенных Штатов в надежде посвятить свою жизнь погоне за наукой и искусством, и то и другое полностью запрещённые для меня в квартале, где прошла моя юность.

В последующие пятнадцать лет я посещал различные университеты, изучая различные дисциплины, начиная с математики и информатики и до театра и литературы. Два десятилетия назад я основал Еврейский театр Нью-Йорка, которым и руковожу, управляя им вместе с моей женой Изи.

Кроме того, что я драматург, я являюсь также журналистом и комментатором в различных средствах массовой информации США и Германии. В 2012 году издательство Suhrkamp Verlag опубликовало мою книгу Allein унтер Deutschen (Один среди немцев), которая в течение четырех месяцев объявлялась бестселлером по опросам Spiegel.

Allein унтер Deutschen явилась результатом шестимесячного путешествия по Германии с целью изучения её сегодня, её людей и их самых сокровенных мыслей. Она была опубликована в Соединенных Штатах под названием "Я сплю в комнате Гитлера".

В прошлом году Winfried Hörning, мой преданный редактор в Suhrkamp, спросил, не хотел бы я проделать аналогичное исследование Израиля и его народа.

Провести шесть месяцев в Израиле, стране, которую я оставил много лет назад, лишь спорадически посещая её на короткие промежутки времени, было одновременно и пугающим вызовом и захватывающей возможностью.

Я спросил Винфрида, сколько Suhrkamp мог бы заплатить мне за такую работу, и он назвал цифру, которая мне не понравилась, затем он назвал мне другую цифру, которая-таки мне подошла.

Я еду в Израиль. За исключением местоположения дома, который будет служить мне базой, я ничего не спланировал. Пусть ветры несут меня туда, куда дуют. Я постараюсь, чтобы реальность и факты максимально проявились, и буду объективным по поводу своих находок. Понравится ли мне то, что я увижу, или нет, я буду рассказывать, как это выглядит, а не о том, что бы мне хотелось видеть. И я поделюсь с вами, читатель, тем, что я думаю и чувствую в различных жизненных ситуациях. Меня зовут, как я уже говорил раньше, Тувия, но это между нами. Тувия - это еврейское имя, означающее "благость Божия", что не всегда безопасно. Чтобы прикрыться, я буду иногда говорить с интервьюируемым с тем или иным акцентом, предлагая, версию своего имени на подходящем диалекте, но они всегда будут знать, что я журналист и писатель, так что то, что они говорят, однажды может появиться опубликованным и застыть во времени.

Перед тем как поехать в Израиль, землю, как известно всем, оккупированную, я решил провести несколько дней в другой оккупированной земле, чтобы было с чем сравнить позже.

Я люблю горы - их размеры заставляет меня быть скромным, - и я еду в Южный Тироль, землю, оккупированную Италией в 1918 году и никогда не возвращённую. Как и остальная часть Тироля, она - одно из красивейших мест на Земле, и её итальянская оккупация тверда в своей роли: никто даже не знает, что она оккупирована. Итальянцы подписали там и сям соглашения и договоры и вычистили правовые проблемы, если таковые и были. Они даже дали жителям ряд дополнительных прав, чтоб те заткнулись, и немецкоязычные южные тирольцы довольно быстро стали называть себя итальянцами.

Ну, это все хорошо, замечательно и даже превосходно. А может ли это сработать также в Израиле?

Я трачу немалое время на то, чтобы перекусить и выпить в компании нескольких тирольских туземцев. И после трех кружек "молока с водой" (т.е. пива) и двух наивкуснейших порций "Hitlerschmarrn" они начинают вопить, что проклятые итальянцы их обманули. Моя догадка: оккупация не работает. Я засовываю свои альпийские штаны в чемодан на случай, если потребуется кое-что себе самому напомнить, и теперь готов к работе. Присоединяйтесь ко мне, bitte, и давайте надеяться, что всё пройдет действительно интересно и поучительно.


Прощай и Добро пожаловать

Сопровождаемый улыбкой и приветливым кивком красивой турчанки, я начинаю свое путешествие в Святую Землю.

Я прощаюсь с Германией и ее культурой в Гамбургском аэропорту. Но как только я показываюсь с своими чемоданами у стойки Turkish Airlines... вот сюрприз так сюрприз: более десяти килограммов перевеса. Я сообщаю красивой женщине за стойкой, с которой мы раньше никогда не встречались и чье имя я даже не знаю, что известный турецкий актер Мехмет является моим большим другом. "Вы действительно знаете его?" Что за вопрос! Я его режиссер! Она тепло по-турецки мне подмигивает и улыбается, отпуская меня без каких-либо дополнительных затрат и штрафа. "Обещаете, что никому не скажете о том, что я позволила вам пройти с таким количеством лишних килограммов?"

Попробуйте пробраться с десятью килограммами перевеса в AirBerlin, утверждая, что леди Меркель ваша лучшая подруга, и вы увидите, какую кислую мину вам состроят.

Да, может быть я ещё и в Германии, но я её уже оставляю. Turkish Airlines, кстати, отличная авиакомпания. Они летают не совсем вовремя - в наши дни мало кто это делает, но в самолетах ни пятнышка, а еда настоящая турецкая - это чистый восторг. Не удивительно, что все улыбаются весь полёт до Стамбула.

Стамбульский аэропорт. Мне нравится это место! Посмотрите сюда: десять женщин в парандже лижут вкусное на вид турецкое мороженое, борясь в своей одежде с жарой. Это восхитительно и, поверьте, чувственно. Мужчины, сумасшедшие от природы существа, исступленно двигаясь, спешат на небольшую площадку, называемую Террасой, чтобы вытащить свои сигареты. Некурящие, или без паранджи, пьют кофе по 5 долларов, пока никогда не прекращающийся поток женщин в хиджабах любого цвета слоняются по магазинам, скупая вещи, про которые они никогда не знали, что они им нужны.

Время посадки в Тель-Авив, но у стойки сидят лишь около десятка человек. Думаю, я читал в израильских газетах, в чём дело. Граждане Израиля бойкотируют Turkish Airlines, потому что последние несколько лет турецкий лидер Ердоган постоянно критикует Израиль. Никогда не поверил бы, что израильтяне бойкотируют что-то турецкое, но сейчас я сам это вижу. Израильские СМИ, должен сказать, пугающе точны. Впереди меня я вижу трех оживленно разговаривающих парней, и я сажусь рядом. Полагаю, эти ребята знакомы, почему бы и мне с ними не познакомиться?

Что первое я должен сделать, оказавшись в Израиле? - спрашиваю я. Мишель, католический архитектор, женившийся на израильской еврейке, весьма рад и делится своими мыслями: "Вы хотите знать, что вы должны сделать, как только приземлитесь в Израиле? Купить билет назад!"

- Спасибо, но мне нужно там быть. Чего следует ожидать?

-Жару!

Потом Заки, бахаи, рассказывает мне, что его семья живёт в Израиле больше, чем Израиль существует. Сто пятьдесят лет, чтобы быть точным. Бахаи, учит он меня, не имеют права жить в Израиле - это против их религии - но его семья живёт. Его прапрадед был поваром Бахаи. Какая честь!

С ними Хамуди, что на иврите означает "сладенький", который является израильским арабом и мусульманином. "Хамуди," - поправляет он меня,- не значит "сладко". Это коротко от Мухаммеда." Может быть, мне тоже стоит найти для себя уменьшительное имя. Как звучит Тоби?

Громко объявляют, что посадка заканчивается. Я иду к стойке; при этом трое парней возле меня не двигаются. Удивительно, но у стойки выстроилась очередь в миллион человек. Как все эти евреи сюда прокрались? И вообще, что они делают в Стамбуле? Разве они не бойкотируют этот город? Может быть, израильские СМИ не вполне точны, в конечном итоге...

Когда я оказываюсь на борту самолета, мне кажется, что самолет вот-вот разорвёт от количества набитого внутри богоизбранного народа. Я никогда не знал, что существует так много евреев.

Самолет забит, но пара мест ещё есть, и вот тут, когда его двери собираются закрыться три мушкетера из зала втискиваются внутрь. Есть одно пустое место рядом со мной, одно - позади меня, и третье - передо мной. Угадайте, где эти трое собираются сесть? Они глядят на меня изумленными глазами, как если бы я был агентом ЦРУ, которому заранее был известен порядок размещения людей в самолёте.

Поскольку я важный человек, Хамуди сообщает мне, что в израильском аэропорту к мусульманам и евреям относятся по-разному. Мусульман останавливают и допрашивают после приземления. Думаю, он готовится к тому, что при посадке его отведут в сторону.

Самолет приземляется чуть позже трех утра, и израильская служба безопасности останавливает только одного пассажира. Нет, это не смуглый Хамуди, а молодая блондинка.

Хамуди и я переглядываемся, и должен сказать, он очень разочарован. Он приготовился к любому возможному вопросу в сфере безопасности, но всё, что их заботит, это молодая блондинка.

Я выхожу из аэропорта; снаружи прохладно. Жара, которую я ожидал, исчезла вслед за юной блондинкой.

Это довольно странное чувство - приземлиться в стране, где вы родились. Я слышу иврит, и нет немецкого и английского, я слышу звуки моего детства. В одно мгновение я превращаюсь в ребенка и вижу всю свою жизнь, как в коротком клипе на YouTube. Ребенок, мальчик, подросток: человек, которым я когда-то был, мои прошедшие годы - проигрываются в обратном направлении.

Я медленно пробуждаюсь к реальности и иду искать такси, которое доставит меня к моей обители на следующие шесть месяцев. Моё направление - дом темплера в Немецкой колонии Иерусалима. Я узнал об этом доме еще будучи в Нью-Йорке. Это старый дом, построенный немецкими темплерами - теми, что когда-то давно пришли на Святую Землю в надежде лично приветствовать возвращение Иисуса Христа. Поскольку я люблю такие истории, то и снял этот дом.

Из Германии в немецкую колонию. Я знаю, что это звучит немного странно. Добравшись до своего нового дома, я бросаю свои чемоданы, немного отдыхаю и выхожу прогуляться по земле, оставленной мною так много лет назад. На стене соседней улицы я вижу такую надпись: "Простите, а доволен ли Бог тем, как вы одеты?" Откуда я знаю? Затем я вижу плакат: "Милосердный народ Израиля, пожалуйста, помолитесь за моего отца, чтобы тот избавился от iPhone и интернета и наша семья не распалась."

Я достаю свой iPhone и фотографирую этот плакат. Это не Гамбург и не Стамбул, это святой город. Да, это Иерусалим. "Иерушалаим", как евреи называют его на иврите, "Аль-Кудс", как арабы называют его по-арабски, и "Джерусалем", как называют его большинство других. Когда я покинул Израиль около трех десятков лет назад, моя первая остановка была на улице Красных Фонарей в Амстердаме. Теперь, вернувшись, я иду в Старый город.


Выход Первый

Что происходит, когда женское начало Бога, а также сын Божий и Божий посланник встречают сексапильную немку, помогающую арабам, потому что она любит евреев?

“DON’T WORRY, BE JEWISH” и “FREE PALESTINE” две из многочисленных противоречащих друг другу надписей на футболках, которые я вижу в сувенирном магазине, как только я оказываюсь по другую сторону стены Старого города, воздвигнутой османским султаном Сулейманом Великолепным на остатках стен прежних эпох.

За стеной, когда я вхожу, - шук. Что такое шук? Большинство английских словарей переводят это слово как рынок, но это потому, что английские переводчики не обладают ярким воображением. Лучший перевод, если вы англоговорящий, это "античный торговый центр." Да. Но, пожалуйста, не приходите сюда, если вы ищете розовый бикини или iPhone, это не самое лучшее место заполучить эти предметы. Вы должны приехать сюда, если вы ищете непорочную Деву Марию из непорочного оливкового дерева (только не спрашивайте меня, что это значит), или у вас настроение вдыхать запах специй, доступных, как правило, лишь на небесах. Архитектура шука захватывает взгляд и заставляет верить в мифы и легенды, что может быть весьма полезно. Шук темноват, выстроен из священных от древности камней, всюду арки, и если бы торговцы не взимали невообразимую цену за все, что встречает глаз, можно было бы подумать, что вы в раю.

Если подумать, Красные Фонари сюда отлично бы подошли. На самом деле, я живо могу себе это представить. В нескольких шагах впереди я вижу неподвижную группу мужчин и женщин. Похоже, это туристы, вооружённые картами и камерами, и я присоединяюсь к ним. Понятия не имею, куда они планируют идти, но так как они заплатили за экскурсию, то можно предположить, что это того стоит, и я незаметно втираюсь между ними. Вскоре их план становится ясен. Они хотят пойти на экскурсию по туннелю, примыкающему к Западной Стене, остатку самой святой из еврейских святынь в истории. Она также известна как Стена Плача; это место, где Шхина, т.е. Святое Присутствие, пребывает в течение последних двух тысяч лет. Что такое Святое Присутствие? Это не совсем ясно, хотя это обычно называют женским началом Бога. Некоторые мистики идут еще дальше и говорят, что это жена Бога.

Какой-то парень, полагаю гид, подводит нас к раскопанному археологами, находящемуся под землей проходу вокруг стены. Мы находимся в Храмовой горе, на вершине которой стоял когда-то еврейский храм. Враги евреев дважды разрушали Храм, говорит парень, но сначала он хотел бы рассказать нам об истории самой горы, истории, предшествующей периоду Храма на тысячи лет.

* * *

Поскольку я сообразителен, то я сразу понял, что это не Таймс-сквер. Я в другом мире, полностью и абсолютно ином, и шоу, которое я сейчас увижу, не будет музыкальным шоу с Бродвея. Парень говорит: "Все произошло отсюда. Вселенная была сформирована из скалы на этой горе, и именно здесь Бог испытывал Авраама, требуя принести в жертву своего единственного сына. Библейский сад Эдем находился здесь, и именно здесь бесцельно бродило первое человеческое существо - Адам, пока Бог не усыпил его и не создал женщину из его кости. И именно здесь нагие Адам и Ева гуляли, занимаясь любовью весь день и всю ночь, и так началось человечество. Именно на этой Святой Горе начали свою активную деятельность гормоны секса. И если вы как следует вдумаетесь, вот где начало первого квартала Красных Фонарей в истории.

Говоря серьезней, здесь впервые началась моя и ваша культура. Независимо, верите ли вы или я в Бога или нет, именно здесь заложен фундамент нашей взаимной культуры. Если бы не эта самая гора и не эта самая земля, не было бы ни иудаизма, ни христианства, ни ислама, ни европейской культуры, ни американской культуры, ни западной культуры, как мы её знаем, и ни восточной культуры в том виде, как её сейчас практикуют. Если бы не эта гора и то, что на ней и под ней, Будда все еще мог бы возникнуть, но людоеды может существовали бы до сих пор, а вы и я могли бы быть идолопоклонниками, молящимися слону, камню, ветру или солнцу.

Мы находимся в начале туннеля, и парень действительно оказавшийся гидом, складывает перед собой небольшую деревянную модель, сопровождая это видео анимацией за его спиной. Он продолжает рассказывать нам, пока изображения разрушенного храма появляются на экране и на столе с такой же моделью. Он говорит о Втором Храме, разрушенном римлянами в 70 г. н.э., который был построен на руинах Первого Храма (разрушенного вавилонянами в 586 году до н.э.)

 - Храм, находился прямо здесь и был разрушен, сожжен дотла.

На экране возникают пожары, пожирающие Второй Храм.

- Храм был построен царем Иродом, который нанял невыразимое количество квалифицированных мастеровых, чтобы создать колоссальное, массивное, великолепное строение.

На видео Храм медленно исчезает, крошась на куски, за исключением одной стены. Гид берет небольшую деревянную конструкцию - мечеть и ставит ее на вершину развалин.

- Много лет спустя мусульмане построили мечеть прямо над разрушенным храмом.

Да, это не Бродвей. Во всяком случае, очень-очень-очень далеко от бродвейского представления. Но это ведь и не шоу. Маленькие фигурки, которыми наш предводитель играет, заставили в прошлом многие миллионы людей расстаться с жизнью, и ещё многие миллионы, скорее всего, продолжат эту традицию в будущем.

Человек в футболке с надписью "Мир" внимательно слушает. Турист-подросток зевает; вероятно, ему не хватает его друзей по Facebook.

- Есть вопросы? - спрашивает гид. В детстве, когда еще был верующим, я задавался вопросом по поводу двух библейских статуй херувимов, расположенных в той части Храма, которая известна как Святая Святых. Статуи полностью запрещены в иудаизме, почему же они существовали в Храме, собственном доме Бога?

Я спрашиваю гида, который только что с помощью деревянных моделей складывал строения, существовавшие две тысячи лет назад, нет ли у него и миниатюрных моделей херувимов. Туристу, одетому в "Мир", нравится мой вопрос.

- Откуда вы? - спрашивает он, как будто открыл для себя самого поразительного в этом мире человекa.

-Германия,- говорю я.

Да, есть у меня такая необычная привычка: я люблю представляться иной национальностью. От природы мой акцент трудно определим, и удивительно, люди верят мне, когда я говорю им, что я австриец, болгар, китаец или из любой другой страны, случайно пришедшей мне в голову в данный момент. Недавно я встретил международный опрос, утверждающий, что большинство проинтервьюированных людей полагают, будто Германия самая большая страна на земном шаре. Почему бы мне не быть немцем в эти дни? Но г-н "Мир" смотрит на меня с полным разочарованием. Похоже, он не любит Германию; и я весьма обижен.

- А вы откуда?

-Британия,- говорит он с гордостью, отодвигаясь от этого гадкого немца.

Жаль, что мы, немцы, проиграли Вторую Мировую войну.

Ладно, я не из Германии, я из Израиля, и меня интересуют херувимы. Но у гида нет херувимов. Жаль. Возможно, херувимы, которые, согласно Библии, - своего рода существа с крыльями, только что улетели.

* * *

Наш предводитель ведет нас через туннели, которые никогда не заканчиваются, и продолжает говорить об удивительном мастерстве, с которым царь Ирод отстроил это место. Он говорит об Ироде, как будто Ирод до сих пор существует. "Царь Ирод решает", "Царь Ирод строит", "Царь Ирод хочет" - всё в настоящем времени. " Царь Ирод,- говорит он нам,- гений геометрии и у него также мания величия: он хочет построить самый поразительный храм, который когда-либо существовал."

По мере того как туннель становится всё причудливее, - а солнца здесь нет, и негде остановиться, чтобы выпить кофе в Starbucks или Jacobs - нам сообщают, что Ирод был очень ненавидим. Он убивает вокруг почти всех рабби. "Почти" означает, что одного рабби он оставляет в живых, лишь предварительно выколов тому глаза.

Симпатичный он парень, без сомнения.

Мы проходим мимо части стены, которая сделана из одного огромного камня - 13,3 метров в длину и весом 580 тонн. В те дни не было кранов, и я даже вообразить не могу, как царь Ирод вытащил его.

Длина Западной Стены, включающая часть, которую вы только здесь можете увидеть - полкилометра. Изумительно. Почему царь Ирод, нееврей, трудился, воздвигая такое ​​огромное строение?

- Он был евреем.

- И поэтому он убил всех рабби, за исключением одного, которого ослепил?

- Царь Ирод был обращён в иудаизм!

 Это очень серьёзный ответ: урожденные евреи не выкалывают глаза другим, это делают только неевреи.

-Почему же убийца рабби и выкалыватель глаз построил храм?

- Это длинная история.

- Расскажите нам!

Гид охотно подчиняется.

После того, как царь Ирод сделал такое с рабби, он переоделся как простой человек и, проходя мимо рабби, недавно с удовольствием им ослеплённого, спросил того: "Не согласен ли рабби с ним, простаком, что царь Ирод жесток и ему не следует повиноваться?" На что слепой раввин ответил: "Ирод - наш царь, и мы обязаны ему подчиняться."

Тронутый и поражённый этим царь спросил рабби, что царь Ирод должен сделать, чтобы ему простилось то, что он сотворил сo всеми рабби. Рабби ответил, что если царь восстановит храм, он будет прощен.

И царь Ирод сразу же начал действовать. (Царь Ирод перестроил Второй Храм, стоявший на этом месте с 516 г. до н.э.). Неплохая история, должен признаться.

По окончании экскурсии я поговорил с одной из туристок - Оснат.

- Вы не можете определить одним предложением, что такое Израиль?

- О, это не простой вопрос. Я должна подумать.

- Не думайте. Просто выпалите!

- Израильтяне заботятся друг о друге.

- А другие нации, скажем, немцы, нет?

- Нет.

- Такое присуще только евреям?

- Да.

В Германии перед отъездом один известный немец выдал мне следующее: "Израильтяне,- сказал он мне,- единственный на земле народ, которому нет дела до других народов. Когда будете там, попытайтесь понять, почему." Думаю, он и эта женщина идеальная пара.

Снаружи туннеля - Западная стена, которую мы все знаем, та, которую вы видите на многих фотографиях: стена, где молятся евреи. Они стоят здесь, трепеща в присутствии Шхины, и молятся Богу: "Да построишь Ты храм в скорое время, при нашей жизни. Аминь." Будем надеяться, что никому не придется ослепнуть для того, чтобы это произошло.

Другие люди, более разумные, пишут записки и всовывают их меж камнями стены. Если вы хотите отправить Богу письмо, это лучше, чем FedEx, ибо Шхина Бога получит ваше письмо напрямую.

На площади перед Западной стеной мимо меня проходит группа американских евреев. Они любят говорить на иврите, том, что они полагают ивритом. Давайте послушаем этого, разговаривающего со своим другом: "Встретимся вчера вечером. Хорошо?"

Западная стена - лишь малая часть огромного комплекса, известного теперь как Аль-Акса, названного в честь мечети Аль-Акса на Аль-Харам ас-Шариф (то, что евреи называют Храмовой горой) и построенного впервые примерно в 679 г.н.э., - третье священное место ислама. Именно туда я и иду на следующий день, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Здесь, с этого места, пророк Мухаммед, посланник Аллаха, взлетел на небо после того, как он прибыл сюда на небесном животном из Мекки. Я приезжаю сюда на такси. Таксист пытается говорить со мной на иврите, думая, что я еврей, но я даю ему понять, что он не может быть дальше от истины. Он сразу же переключается на арабский язык и спрашивает, не хочу ли я выйти у "ворот". Я понятия не имею, что за ворота он имеет в виду, но, не задавая никаких вопросов, просто говорю "да".

Через несколько минут мы останавливаемся на какой-то дороге в Восточном Иерусалиме, и он говорит, что мы приехали. Где ворота? Аллах, безусловно, знает, но не я. Я перехожу дорогу и каким-то образом нахожу ворота или что-то вроде этого.

Почему таксист высадил меня перед этими воротами? Не знаю. Что я, да, знаю - это то, что у ворот стоят полицейские, израильские полицейские.

 - Вы мусульманин? - спрашивает один из них.

- Да, - отвечаю я без колебаний.

 -Знаешь Коран?

- Конечно!

- Продемонстрируй.

Каким образом, чёрт возьми, я должен ему это демонстрировать? И почему я должен? Но у него есть пистолет, a у меня нет. Поэтому я говорю: Ашахду аль-ла-Аллах иллала уАшахду Мухаммед-ар расуллала (Я свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Его пророк). Это декларация веры и по закону ислама, человек произносящий это, становится мусульманином, если еще не был им к этому моменту.

Это должно удовлетворить владельца пистолета, но беда в том, что полицейские - не имамы и религиозный закон не их епархия.

- Процитируй Фатиху,- гавкает он мне, как будто я еврейская собака. Прошло много времени с тех пор, как я изучал ислам, и я не помню её точно, за исключением самого начала.

Все-таки я пытаюсь. Я говорю: Бисмилла ар-Рахман ар-Рахим аль-хамду лиллахи Рабил аламиин (во имя Аллаха, сострадательного и милосердного, хвала Аллаху Господу миров).

Должно быть достаточно хорошо, думаю я. Но полицейский говорит: "Дальше!" Кем он себя полагает? Аллахом? Почему я должен ему молиться?

Я останавливаюсь, а он переговаривается с коллегой, обсуждая, почему я себя так странно веду. Они обсуждают, обсуждают и, наконец, решают: "Ты христианин. Нет входа."

- Но я хочу помолиться Аллаху!

- Ну, если ты так сильно хочешь молиться, ты должен войти в мечеть через вход для евреев и христиан. Но вход для неверных, протестую я, закрывается в 11:00 утра, через пятьдесят пять минут.

Полицейские не впечатлены. Отсюда ходьбы всего двадцать девять минут, говорит один из них и указывает мне дорогу. Я смотрю на название улицы. Via Dolorosa. Я должен идти путем этого древнего еврея, Христа. Я иду, иду, иду и иду. Двадцать девять минут вскоре проходят, а входа для неверных всё нет в поле зрения.

Я обнаруживаю еще один вход для мусульман всего в нескольких метрах отсюда. На этот раз я клянусь в моей верности Пророку так громко, что даже премьер-министр Израиля, сидящий в Западном Иерусалиме, должен меня услышать, но полицейский на входе, очевидно, глух, потому что рявкает: "Фатиха."

Опять! Я пытаюсь еще раз, цитируя начало Фатихи так быстро, как делают хасидские евреи в синагогах, когда они распевают молитвы, громко декламируя лишь начало. Но этот очередной полицейский не знаком с хасидскими евреями. Он говорит: "Не останавливайся, продолжай!" Я смотрю на него, как будто он только что оскорбил во мне драгоценнейшие религиозные чувства. Он глядит на меня, не зная, что я за существо, и идет обсуждать этот вопрос со своим коллегой на иврите. Они обсуждают, кем бы я мог быть, и решают: наполовину мусульманин, наполовину христианин. И указывают мне путь. Via Dolorosa.

Но я мусульманин с обеих сторон! Я протестую, умоляя ради своей жизни, как должно быть Иисус умолял о своей жизни римских правителей.

- Покажи свой паспорт, - смягчается полицейский.

- У меня нет паспорта.

- "Via Dolorosa!"

За неимением выбора я продолжаю движение по стопам древнего еврея, пока не достигаю ворот для неверных, и, наконец, вхожу.

Я чуть передыхаю, чтобы немного подумать.

Да, это не Южный Тироль,- говорю я себе. И израильтяне - не итальянцы, и арабы - не тирольцы. Здесь оккупированные, т.е. арабы, диктуют оккупантам, евреям, чтобы те, евреи, защищали их, т.е. арабов, от своих собратьев-евреев и от христиан.

Я на площади. Справа от меня серебряное здание, а слева - здание с золотым куполом. Я подхожу к мусульманину и спрашиваю его по-арабски, которая из двух является аль-Аксой. Он спрашивает меня, мусульманин ли я; конечно,-отвечаю я! Русский? - спрашивает он. Нет, немец. Его глаза загораются. Добро пожаловать! Аль-Акса,- говорит он, это то серебряное здание, а золотое - это Купол-над-Скалой. Ага, скала под куполом; теперь я начинаю вспоминать, что еврейский гид рассказывал нам вчера о том, где был создан мир. Я продолжаю ходить и ходить по площади и прилегающему пространству. Здесь, похоже, просто рай. Каждые несколько шагов стоит знак, только на арабском, напоминающий верующим, что здесь запрещено плевать. Я не понимаю, почему существует необходимость в таком количестве знаков запрещающих плевать, но подозреваю, что местные жители любят плеваться. Я знаю... Вскоре наступает одиннадцать часов, и я успешно уклоняюсь от израильских полицейских, которые к этому времени уже очистили площадь от неверующих. Я пробиваюсь вперед, чтобы немного помолиться: за арабов, за христиан и за евреев. Но когда я уже достигаю Купола-над- Скалой, араб ловит меня. "Ваше время истекло!",- кричит он - "Вон отсюда!"

И за мгновение до того, как этот тип тоже прикажет мне читать Фатиху, я решаю, что с меня довольно и разворачиваюсь. Я выхожу, пересекая поперек великолепные по красоте дорожки. И вдруг понимаю, что невольно подошёл к другому входу в мечеть. Арабский мальчонка, может, шести лет отроду, останавливает меня. "Ты мусульманин?",- требовательно спрашивает он. Так. Теперь я должен читать Фатиху ребенку.

Пошёл бы ты лучше развлёкся Facebook-ом, проклинаю я его про себя, но ничего не произношу. Это святой город, и, может быть, этот ребенок - пророк. Последнее, что мне в этой жизни не хватало, это вступать в бой с пророком. Я продолжаю идти, пока не обнаруживаю кафе, посещаемое местными мусульманами. Я тоже местный - немец-темплиер, ожидающий Мессию в Святом Городе, так что, пока Он придет, я нуждаюсь в кофе для поддержания энергии. Я пью одну чашку кофе за другой. Арабский кофе, позвольте мне с вами поделиться, гораздо лучше любого Starbucks, Jacobs и любого итальянского, который я когда-либо пробовал. Я пью столько кофе, что, естественно, природа начинает говорить во мне, и спрашиваю официанта, где мужской туалет. "Ты мусульманин?”,- спрашивает он.

- Да, клянусь Аллахом!

Сегодня я декларирую свою исламскую веру чаще, чем самый преданный из талибов Афганистана.

- "Пойди к Аль-Аксе".

- Я был там, но еврейские полицейские думают, что я только наполовину мусульманин. Они действуют мне на нервы!

- Покажите им свой паспорт.

- У меня его нет с собой.

- Тогда ты должен пойти к Еврейской Стене.

 Я выхожу из кофейни в направлении еврейской стены и вижу арабскую надпись на арабской стене возле кафе: "Аль-Кудс скоро будет свободен". "Аль-Кудс" (означающий "святой") - это Иерусалим. "Свободный" означает свободный от евреев. И я задаюсь вопросом, кто будет защищать мечети от таких людей как я, когда евреев не будет? Аллах его знает.

Мимо проходят три маленькие девочки, может быть, пяти лет отроду. Прекрасны, как ангелочки, и все трое одеты в хиджаб. В таком юном возрасте и уже считаются сексуальным искушением.

Мне нужен туалет, и я не хотел бы идти для этого в церковь, к Еврейской стене или к арабской стене. Должен же быть где-то здесь туалет, не все же жители этого города мочатся в обителях своего Бога.

Я намерен найти туалет в нерелигиозном месте. Я продолжаю идти, пока не прохожу мимо дома с сидящим снаружи человеком, который смотрит на меня, будто он охранник. Если он охраняет какое-то место, предполагаю я, это должно быть симпатичное место, имеющее внутри хороший туалет. Логика проста, не так ли? Я следую за каким-то человеком, явно знакомым охраннику, как если бы мы - человек и я - родственники, и вхожу.

* * *

 Нет, туалета пока нет; это классные комнаты. Вывеска на стене говорит, что это Аль-Кудс. В университете должен быть туалет, думаю я, но спросить о туалете некого, ибо все слушают лекцию.

Что ж, мне придется сидеть до конца лекции, и я сажусь. Лекция - часть цикла, финансируемого европейским сообществом; очень интересно. Здесь мне предстоит услышать об интифаде, об оккупации, о чести и достоинстве, об "опыте отказа палестинцам в их основных правах" - всему этому учат палестинские эксперты из Европы. Во время краткого перерыва один из преподавателей, британец, говорит мне, что на самом деле он палестинец, родившийся в Галилее. Это означает, что вы израильтянин, не так ли? - спрашиваю я. Нет,- говорит он. Британец? -Нет. Он живет в Великобритании, платят ему европейцы, а его миссия состоит в том, чтобы освободить Палестину.

Но прежде чем он освободит Палестину, мне нужен туалет.

- У вас здесь есть туалет, профессор?

- Да, поднимитесь наверх и там увидите.

Отлично. Я иду туда. Туалет чистый и я могу им воспользоваться без предварительной просьбы прочитать Фатиху или надеть кипу на голову. После этого я возвращаюсь в класс. Здесь несколько профессоров плюс еда и питье - столько, сколько захочется, все с любовью оплачено щедрыми европейцами.

Число палестинцев, присутствующих в классе, два. Это единственный в мире класс, где у каждого студента есть несколько личных профессоров.

На стене картина с оливковым деревом и надписью: "Мы не уйдём." Для лекции используются проектор и ноутбук. Преподаватель говорит по-арабски, сопровождающие слайды - на английском языке. Как и в случае с гидом Западной Стены, технология очень важна, чтобы поведать хорошую историю. Здесь же есть видео камера, довольно дорогая на вид, но сегодня не используемая. Может быть, завтра. На сиденье рядом со мной никого нет, только книга Раджа Шехаде по юриспруденции, опубликованная Институтом Палестинских Исследований в Вашингтоне, округ Колумбия. Название книги "Закон оккупанта: Израиль и Западный берег реки Иордан". Я открываю эту американскую книгу. Она отредактирована, как написано, Международной комиссией юристов в Женеве, Швейцария. Это не сухая книга для юристов, как я ожидал, а действительно сочное описание израильской жестокости по отношению к палестинцам, жестокого обращения с арабскими заключенными, преследования палестинских студентов, сноса домов и прочие вещи, плохо сочетающиеся с хорошим кофе и булочками. На следующем пустом сидении еще одна книга: "Кембриджский компаньон Ханны Арендт". А она как сюда попала?

Поскольку студентов, собственно, нет, оживленная дискуссия разгорается между приехавшими профессорами, которые беседуют друг с другом (ибо два присутствующих студента не в счёт) об оккупации и страданиях. Они не выглядят сильно страдающими, ну да что я понимаю. Я ведь зашёл помочиться и случайно застал этих образованных мужчин и женщин.

Чтобы добавить видеоряд к обсуждаемой теме, в которую профессора вовлечены, на стене высвечивается женский образ в хиджабе плюс мужчина. Если я правильно понимаю происходящую интеллектуальную беседу, одетые в хиджабы дамы - пламенные феминистки.

А я мормон.

Почему Европейская Комиссия, спонсор этого мероприятия, посылает самолётом европейских профессоров в Иерусалим, чтобы они побеседовали друг с другом, вместо того, чтобы принять их, скажем, в Южном Тироле, является для меня большой загадкой.

Я захожу в офис поблизости, чтобы выяснить, что это за университет такой с двумя студентами на лекции. Человек, сидящий за письменным столом, с удовольствием отвечает на мои вопросы. "Оккупация,- говорит он, имея ввиду израильтян,- выбрасывает мусульманских жителей из своих домов в Восточном Иерусалиме и заселяет на их место евреев."

- Когда? Сейчас?

- Все время!

- И сколько домов?

- Много!

- Как много?

- Повсюду!

- Как много?

- Тридцать!

- Тридцать?

- Тридцать.

Как долго они, оккупанты, здесь находятся? Я имею в виду, что если мы считаем с 1967 года, то...

- Нет, с 1948 года!

Он говорит о создании государства Израиль. Хорошо, с 1948. Тридцать домов начиная с 1948 года - это меньше полдома в год.

- Мы не можем чинить наши собственные дома здесь, они нам не дают!

- Это место выглядит довольно хорошо, и вполне отремонтировано.

- Поглядите! Вы видите вон там, что краска шелушится?

- Я вижу. Это в полстраницы размером. Вы не можете её закрасить?

- Нет! Оккупанты не позволят нам!

- В этот момент в комнату заходит блондинка, и человек теряет ко мне интерес. Мгновенно.

Юная красавица из Швейцарии сообщает мне, что она приехала сюда, чтобы помочь израильтянам и палестинцам. Она из христианской правозащитной организации, EAPPI (Программа Всемирного Сопровождения в Палестине и Израиле) и вызвалась приехать сюда добровольцем на следующие пять месяцев, чтобы помочь евреям и арабам.

- Что вы планируете делать в течение этих пяти месяцев?

- Изучать арабский язык.

Эту симпатичную леди зовут Анна Мария, и она заплатила восемьсот долларов за интенсивный курс арабского языка. Мало того, что она помогает евреям, она ещё и тратит на них деньги. Может, для вас это не имеет смысла..., но ведь далеко не все швейцарцы производят на нас всегда осмысленное впечатление. Я голоден, и профессор Асма, координатор цикла лекций, готова сопроводить меня в лучший ресторан в окрестности и познакомить с настоящей палестинской едой. По пути я замечаю объявление, датированное вчерашним днём, о том, что ЕС и ООН вложили в это здание € 2,4 млн в целях «сохранения культурного наследия Палестины и сохранения культурного наследия Старого Города в Иерусалиме". Добавляется также, что "программа будет способствовать развитию и охране культурного наследия Палестины, которая включает хаммам аль-Айн и хаммам аль-Шифа". Интересно, какова точная природа все этих замечательных формулировок? Асма обещает объяснить и показать мне это позже.

                                        * * *

Мы идем поесть в ресторане под названием аль-Бурак. Профессор Асма, как вы можете убедиться, не носит хиджаб. Почему же нет?

- Во времена Пророка у мужчин было превосходство над женщинами, бывало девочек убивали, и именно поэтому Коран рекомендует женщинам носить хиджаб "для их собственной защиты”. Но посмотрите, что происходит сегодня. Если я ношу хиджаб, то при пересечении израильского контрольно-пропускного пункта меня будут мытарить. А когда я иду в такой одежде - нет.

Пока мы просматриваем меню, она рассказывает мне: "Мой муж хотел жениться на другой женщине в дополнение ко мне. Я сказала: "Нет!" Теперь я разведена.

Меню выглядит солидно, а профессор продолжает.

Какое-то время я думала, что израильские левые интеллектуалы принимают нас, палестинцев, но сейчас я понимаю, что это не так. А вот когда я была в Германии, то, действительно, чувствовала, что немцы нам сочувствуют, что им есть дело до нас.

- Как вы думаете, почему европейцы вам помогают?

- Когда европейцы сюда приезжают, мы их ведём в те места, где жил Иисус и где израильтяне его распяли; именно поэтому они нас поддерживают.

- Израильтяне распяли Иисуса? Как израильтяне попали сюда две тысячи лет назад?

Я записываю то, что она говорит, и прочитываю ей, чтобы убедиться, что я понял правильно. Она подтверждает.

Мы съедаем великолепный кебаб, заканчиваем арабским кофе, после чего она ведёт меня туда, где собираются потратить 2,4 миллиона евро.

- Хамам. Турецкая баня.

- Да.

Чуть раньше мне сказали, что израильтяне не разрешают университету Аль-Кудс закрасить небольшое пятно на потолке, но они же позволяют им восстановить хамам за миллионы евро. Либо израильтяне тупы, либо арабы лжецы.

Независимо от того, что верно, более интересным вопросом является мотивация европейцев. Почему для европейцев так важно доказать, что арабы здесь жили; так важно, что они готовы потратить миллионы на хамам? Надеюсь, что в течение ближайших шести месяцев у меня появится ответ. Может быть, просто европейцы воображают себе голых арабов и поэтому платят за мусульманское спа.

Между тем, профессор и я бродим в лабиринте красивых залов хамама, который должен быть восстановлен, а затем она берет меня на крышу и показывает оттуда дома неподалёку от Аль-Акса, которые, как она утверждает, были конфискованы израильским правительством. Я прошу ее рассказать мне об Аль-Аксе, что она и выполняет: "От Кубет-ас-Сахра (Купол Скалы), что перед нами, Пророк Мухаммед взлетел на небо и встретил Бога, и Бог учил его, что полагается делать мусульманам и как молиться."

Это знаменитое Ночное путешествие пророка Мухаммеда, когда он вылетел из Мекки в "Масджид аль-Акса" на небесном животном, известном как аль-Бурак, а затем оттуда взлетел на небо, чтобы встретиться с Аллахом.

Я слушаю ее, и история всплывает в моей голове. Западная Стена, раньше называлась Хет-аль-Мабка,- плачущая или завывающая стена, названная так местными арабами в знак уважения к евреям, оплакивающим возле неё их разрушенный Храм. Однако с появлением сионизма арабы изменили имя на Хет-аль-Бурак, стена Аль-Бурак. История плачущих евреев стёрлась из коллективной памяти и была заменена другой: когда Мухаммед взлетел на небо, он привязал своего небесного коня к этой самой стене, чтобы тот не убежал.

* * *

 Показывается другой профессор - Омар. Омар - хороший парень, теплый, коммуникабельный, с очень привлекательной внешностью. Он сообщает мне, что сегодня очень доволен, поскольку корреспондент Süddeutsche Zeitung придет взять у него интервью. Он уверен, что немецкий репортер напишет о нем очень хорошо, и не может дождаться, когда наконец интервью состоится. Он собирается рассказать немцу правду для пользы немецких читателей, интересующихся местными вопросами.

Какую правду? Он делится ею со мной: израильтяне делают так, чтобы он как палестинец не мог бы владеть домом. Я говорю ему, что это действительно ужасно, и прошу его рассказать о себе. Я ему понравился, и он мне рассказывает. В первую очередь, он не без гордости даёт понять, что он не только умный человек, но и состоятельный: у него есть дом в Восточном Иерусалиме и ещё один в месте под названием Шуафат.

Есть люди - алкоголики, и есть люди - выздоравливающие алкоголики, т.е. те, кто перестали пить. Я, по аналогии, выздоравливающий интеллектуал, и теперь я пытаюсь использовать моё прежнее состояниe, чтобы понять эту умственную загадку. Логически невозможно, чтобы человек, ничем не владеющий, владел также двумя домами. Но "интеллектуально", объяснить можно все.

Профессору Омару нравится тот факт, что всё, что он мне говорит, я принимаю, не ставя под сомнение. Он спрашивает меня, не хотел бы я посмотреть очень интересный фильм, который сейчас покажут в отремонтированном на деньги Европейского Сообщества хамаме университета Аль-Кудс.

- Мне бы очень хотелось.

Я и профессор идём обратно в хамам, и я нахожу камень, чтобы присесть. Рядом со мной сидит пара немецких девушек. Они здесь, объясняют они мне, потому что хотят помочь палестинскому народу. Я болтаю с одной из этих немецких добровольцев.

- Что заставило вас вызваться помогать палестинцам?

- Три года назад я добровольно приехала в Израиль; я влюбилась в еврейский народ.

- И это причина, почему вы решили приехать снова?

- Да.

- Три года назад вы влюбились в евреев, и именно поэтому вы сейчас помогаете палестинцам?

Она смотрит на меня с недоверием, очень расстроенная: "Что вы пытаетесь этим сказать?"

Мне бы следовало извлечь урок из моего прежнего состояния интеллекта до того, как я расстроил эту прелесть. Слава Богу, начинается фильм. Название фильма: “Земля говорит по-арабски”.

Используя видео образы, собранные из различных источников, фотографий и фильмов, и сопровождаемый нескончаемым рассказом еще одного профессора, фильм сообщает нам, что «сионисты» без всякой видимой причины появились в этой части мира, совершая бесчисленные массовые убийства невинных палестинцев, как например резня посреди ночи тысяч мирно спящих жителей. Тех, кого не убили, они изгнали.

Кровожадное еврейское государство было создано в 1948 г.

Когда фильм заканчивается, профессор поясняет нам, на случай, если из фильма это не достаточно ясно, в чём суть сионизма: «Сионизм является колониальной, расистской идеологией. Невозможно объяснить это иначе."

Благодаря щедрой финансовой поддержке Европейского Сообщества (ЕС), спонсирующей здесь почти все, я узнал сегодня две вещи: израильтяне распяли Иисуса, и евреи - жестокие создания. Завтра я решаю встретиться с христианами Священного города, духовными предкaми сегодняшних европейских спонсоров.

* * *

Гроб Господень. Здесь Сын Божий Иисус Христос был похоронен, и тут он воскрес из мертвых.

Существует четырнадцать станций, пройденных Иисусом по Виа Долороза, пути страданий, и я нахожусь сейчас на нескольких последних, предыдущие я испытал, пока шел к Аль-Аксе.

Немало книг написано об этом Гробе, известном как Храм Гроба Господня, и многие из них рассказывают о различных конфессиях, постоянно борющихся за контроль над этой территорией. Члены разных конфессий, часть из которых монахи, носят отличающиеся одеяния, но какая между ними разница я сказать не могу, за исключением того, что это обыкновение сопровождается модным дизайном. Я хожу туда и сюда, вверх, вниз и довольно быстро теряюсь.

Я вижу дверь, за которой сидит человек в религиозном костюме, и вхожу.

- Это офис,- говорит мне на ломаном английском бородатый человек, выглядящий, как епископ. Иными словами: Убирайся! Но я - тупой парень и не понимаю, что он говорит. Вы говорите на иврите? - спрашиваю я.

- Нет.

- По-арабски?

- Нет.

- По-испански?

- Нет.

Это удача для меня, поскольку я также не знаю ни слова по-испански. Вы говорите.

- По-гречески. Только.

- Я говорю по-гречески так же, как по-испански, и поэтому стараюсь говорить по-английски и по-арабски с греческом акцентом. Может, он что-нибудь поймет. Я хочу сделать интервью для газеты, большой газеты. В Германии.

Он улыбается.

- Шу есмак(Как ваше имя)?

- Азимо,- говорит он.

- Вашу фотографию?

- Нет.

 Фотографию меня и вас, пожимающих руки, а-ля Рабин и Арафат?

- Хорошо. Но только одну фотографию!

                                        * * *

Я спускаюсь вниз и сажусь в углу только для того, чтоб мой покой был вскорости нарушен проходящими мимо священниками с благовониями. Один приходит, а затем тихо уходит. Появляется другой с маленькими колокольчиками; он останавливается в определенных точках, позвякивая. Полагаю, хотя и не уверен, что в этих точках возможно какое-то беспроволочное подключение к определенным небесным объектам. Этот священник уходит, и на его место является другой. Этот парень с другого сорта колокольчиками производит несколько больше шума.

Если я правильно понимаю, это именно то место, где впервые были изобретены сотовые телефоны, и каждый из священников пользуется своей аппликацией. Я опять поднимаюсь наверх к Голгофе, где был распят Иисус. В Новом Завете говорится, что Иисус был распят вне стен города, но если профессору Омару можно выдумывать истории, то почему нельзя христианам?

Я иду, чтобы посмотреть на могилу Иисуса.

Бесконечная очередь людей, численность которых я оцениваю от одного до шести миллионов человек, ждущих входа в гробницу, надеясь, что они вот также, возможно, воспрянут к жизни после своей смерти. С одной стороны гробницы есть вход, а с другой стороны маленькая комната.

В этой комнатке продают бумагу для тех, кто хочет написать личное письмо Иисусу, что многие и делают. Написав, они бросают свои записки на могилу, чтобы Иисус прочитал. Я не вполне понимаю, зачем они это делают, тем более, что Иисус, живым, давно покинул могилу, и только Богу известно, где он сейчас находится. Евреи, пишущие Богу письма, всё же чуть умнее: они оставляют письма его жене, а не на пустой могиле Его Сына.

Некоторые из авторов также прикладывают к письму деньги, очевидно, полагая, что Иисус нуждается в некоторой наличности. Я не вполне уверен, что наличные деньги достигают Иисуса, но могу засвидетельствовать, что греческие монахи добросовестно их для него собирают.

Есть и иные священные действа, помимо наличных, происходящие здесь.

Старый монах приближается к привлекательной женщине и говорит ей, что он счастлив, поскольку Иисус в его мыслях и в сердце; говоря это, он прикладывает руку к своей голове и торсу. Затем он добавляет, обращаясь к даме: "Я вижу, что Иисус пребывает и в вашем уме и в сердце." Он приближается к даме, прикладывает губы к ее лицу и телу, именно туда, где Иисус пребывает, и страстно целует и то и другое.

Именно в этот самый момент Святого Порно я чувствую потребность вмешаться. Этот монах интереснее того, что я встретил раньше, выглядевшего как епископ.

- Видите ли вы Иисуса в моем уме и сердце? -спрашиваю я монаха.

- Да.

- Вы уверены?

- Да!

- Не могли бы вы и меня тоже поцеловать? В голову и над моим сердцем, где пребывает Иисус?

Монах бросает на меня злобный взгляд, но я настаиваю, чтобы он поцеловал Иисуса. Он отказывается. Я поднимаю свой голос, вступаясь за честь Господа, и клянусь, что не покину это место, пока он не поцелует мое тело с той же страстью, "как вы это сделали леди."

Дама слышит наш обмен фразами и быстро требует, чтоб он поцеловал и меня.

Он выполняет её требование. Монахи подчиняются дамам.

Женщина, сообщившая, что ее зовут Ольга, громко смеется. Я требую более горячие поцелуи, пока Ольга наблюдает за ним суровым взглядом.

Когда монах приближает свои губы к моей голове, готовый подарить мне горячий поцелуй, юная блондинка проходит мимо. Целуя меня, монах выворачивает голову в сторону новой женщины. Могу только представить себе, что этот монах делал бы с блондинкой, не будь он занят поцелуем со мной по приказу Ольги.

Сексуальные вожделения монахов, стоящих на страже у могилы, тема очень интересная, и я хотел бы изучить ее подробнее. Я записываю в уме, что надо ещё встретиться с монахами за время моего путешествия в святую землю. Но пока я просто перебрасываюсь фразами с людьми вокруг. Любопытно, один из них говорит мне, что это не то место, где на самом деле находится могила Иисуса. Настоящая могила, сказали мне, находится в месте под названием "Садовая Могила." Я оставляю старый город и иду к "Садовой Могиле". Какое симпатичное место! Настоящий сад с деревьями и безупречно чистыми дорожками приветствует меня, когда я вхожу. Монахов здесь нет, только Энн, отвечающая за это место. Энн - прекрасная женщина, чей муж, утерял веру в Иисуса и предложил ей выбор: он или Иисус. Она выбрала Иисуса.

- Иисус, действительно, похоронен здесь?

- Иисус вознёсся, и сейчас он с Отцом.

- Но был ли он здесь похоронен?

- Некоторые говорят, что он был похоронен в Храме Гроба Господня, другие, что все это произошло здесь.

- А что скажете вы?

- Я говорю: "Какая разница? Иисус жив, и это все, что имеет значение. Он восстал живым из могилы, он жив и находится на небесах с Богом. Остальное не важно."

                                        * * *

Я выхожу из сада и смотрю на Старый город, обращенный ко мне. У христиан здесь есть Сын Божий, у мусульман - Божий Пророк, у евреев жена Бога и Божье Присутствие. Сын был здесь похоронен, Пророк взлетел отсюда на небо, а Жена все еще здесь. Неудивительно, что три монотеистические религии сражаются друг с другом до смерти за этот участок земли. Сама сущность их духовной жизни зависит от нескольких камней Святого города, и каждый хочет завладеть всем пирогом. Но только ли религиозная эта борьба? Судя по европейцам, большинство из которых атеисты и которые так счастливы ремонтировать здесь хамам, кажется очевидным, что Иерусалим является также и столицей безбожников. Зачем, иначе, их лидерам тратить хоть копейку на хамам в тысячах миль от своих собственных домов?

Чтобы понять светское мышление получше, я решил встретиться с рядом атеистов, агностиков и теми, кто между ними. К счастью, сегодня открывается Иерусалимский Кинофестиваль (JFF). Израильские актеры, режиссеры и продюсеры, как известно, не большие ревнители Бога, и я присоединюсь к ним. Но прежде чем я присоединюсь к ним, я куплю себе немного израильской еды и пойду в свой темплерский дом, чтобы поесть. Вы никогда не пробовали израильскую еду? Если вы один из тех, что едят не только, чтобы поддерживать существование, но и для того, чтобы наслаждаться, прыгайте в самолет и летите сюда. Какая прекрасная еда! Начните с сыра “лабане” из козьего молока, только осторожно, ибо когда вы положите ложку этого сыра в рот, душа ваша может растаять от беспредельной радости. А “коттедж”, вы о нём слышали? Только здесь, на Святой Земле, вы получите его настоящим. Забудьте любой другой сыр, который вы когда-либо пробовали; это все была подделка.


Выход Второй

Вы когда-нибудь пробовали исламское пиво? Вы хотите быть благословлены рабби Освенцима? Хотели бы вы пойти на свидание с женщиной из секты еврейских талибов? Откуда рабби знает, что у его жены менструация?

Во дворе моего дома, настоящем красивом дворике со множеством разноцветных деревьев, я замечаю бродячих кошек, наблюдающих за мной из-за стволов. Думаю, они меня боятся. Они чуют каким-то образом, что я не местный. Подозреваю, что на Святой Земле бродячие кошки не любят европейцев и американцев. Но мне больно смотреть на них: похоже, они голодают. Что бы им дать? У меня нет чего-нибудь вроде косточек, только сыр и молоко. Кошерное козье молоко. Как думаете, они согласятся на это? Видите, как я провожу время в Святой Земле: могилы и кошки. Но, позвольте мне вам сказать, сыр и молоко уже стоят поездки!

                                        ***

Вечер открытия Иерусалимского кинофестиваля влечет за собой длинные речи перед показом любого фильма.

Я сижу в кресле и стараюсь слушать.

Ну, что сказать? Если это показательно, то светские люди весьма глупы...

Свет, наконец, гаснет, и начинается фильм. Он о группе стариков, планирующих ограбить банк. Концепция интересная, но по мере развития сюжета могу лишь сообщить, что реальными грабителями являются создатели фильма: они крадут моё время. Неужели таков уровень воображения светских? Фестиваль проходит в Синематеке Иерусалима, расположенной над долиной Гай бен Ином, где в старину люди приносили в жертву детей своим богам; к тому же это недалеко от холма, где в доме первосвященникa было принято решение об аресте Иисуса Христа. Через узкую долину - Гора Сион, где находится могила царя Давида, а также церковь Успения Пресвятой Богородицы, из которой Матерь Божья вознеслась на небо.

Полагаю, фестивалю следовало бы предложить пару фильмов, хотя бы вполовину столь увлекательных, как пейзаж этого города.

Я иду смотреть другую картину: "10% - Что делает героя" - документальный фильм Йоава Шамира. Свет гаснет еще раз, и на экране в темном зале появляется изображение; я вижу Гамбург. Нет, не Гамбург, который я оставил несколько дней назад при помощи красивенькой девушки из Turkish Airlines. Нет. Иной Гамбург - Гамбург 1936. Вместо улыбки поклонницы турецкого актера Мехмета я вижу толпы немцев, салютующих Гитлеру. Когда камера фокусируется на салютующих, мы видим в середине толпы одного несалютующего. Образ этого единственного, говорит нам закадровый голос, заставил режиссера фильма, он же - главный персонаж, задаться вопросом, что движет человеком в огромной толпе, что заставляет его идти на риск, не следуя за толпой. Короче говоря: Что делает человека героем? Фильм продолжается и, как вы могли догадаться, немцы появляются в нем снова и снова. Например, мы видим дочерей Георга Александра Хансена, убитого нацистами за участие в покушении на Адольфа Гитлера. Одна блондинка, другая нет, они пробуют говорить на английском языке, довольно ломанном, но история, рассказываемая с экрана со слезами, катящимися по их щекам, не нуждается в словах. Фильм затягивается, но в конце нам сформулируют вывод: кто же героический анти-гитлеровец наших дней, а кто сегодня эквивалентен нацистам.

Герой - Джонатан Шапира, о котором я не имеют никакого понятия, но фильм нам расскажет. Джонатан происходит из известной израильской семьи, он был пилотом израильских ВВС, всеми любимым, но в какой-то момент своей успешной жизни он решает оставить все это. В эти дни он думает об Израиле всё самое худшее и заявляет, что Израиль совершает преступления против человечества. И поскольку это кино, слов больше не расточают, а показывают нам израильских солдат, стреляющих слезоточивыми гранатами по кажущимся мирными демонстрантам из городка Билин на Западном берегу. Газ, даже крупным планом, не шибко эффектен. Но у Джонатана этот слезоточивый газ выдавливает "последние капли сионизма", что ещё оставались в его сердце.

Итак, угадайте, кто сегодня Гитлер? Совершенно очевидно, что главный нацист нашего поколении - никто иной, как Армия Обороны Израиля. Если бы этот фильм был снят за пределами Израиля, многие назвали бы режиссёра антисемитом, но этот фильм является детищем израильтянина, еврея.

Когда на экране пошли титры, я обратил внимание, что этот фильм получил финансирование из таких стран, как Германия и Швейцария. Еврейское лицо, немецкий карман: кто создатель, кто создание?

Чтобы получить лучшее представление о фильме и людях, его создавших, я иду встретиться с Йоавом.

- Почему немцы и швейцарцы субсидировали этот фильм?

- Мы живем в глобальном мире и сотрудничаем с международными организациями. Вы задумываете фильм здесь [в Израиле] и пытаетесь найти партнеров. Иногда партнером бывает HBO.

HBO - американская компания, и Йоав, очевидно, пытается дать мне понять, что не только немцы занимаются такими вещами, американцы - тоже. А ведь, как мы все знаем, американцы любят евреев.

- Вы получали финансирование от HBO в вашей карьере?

- Я нет, другие да. Но в других фильмах, которые я сделал, мы сотрудничали с такими международными компаниями, как ZDF. (ZDF тоже немецкая. Этот человек, немцы и швейцарцы составляют вместе хороший тандем, думаю я).

- Ваш фильм начинается нацистами и заканчивается Армией обороны Израиля.

- Там солдаты, и здесь солдаты. Те повиновались, и эти подчиняются.

- Картина, которую вы сделали об Израиле, заставляет меня подумать, что эта страна на самом дне. Это верно?

- Ниже дна.

Я говорю Йоаву, что хотел бы взять интервью у Джонатана, а также поехать в Билин. Мог бы он мне в этом помочь? Йоав отвечает, что он будет рад помочь.

Отлично.

Интервью закончено, и я снова иду в Синематеку.

Как обычно на фестивалях артисты приезжают познакомиться с другими людьми искусства и потусоваться. Рядом со мной стоит продюсер, пытающийся получить финансирование для своего следующего фильма. Я спрашиваю его, почему он не подходит к немецким и швейцарским спонсорам. "Ну, - говорит он, - это не так просто. Если вы хотите немецкое или швейцарское финансирование для фильма, вы должны критиковать Израиль, тогда они вас спонсируют".

Ах, вот в чём дело, цель этого фестиваля - критика политики Израиля? Если так, я лучше потрачу время, отведённое мной на посещение фестиваля, иным образом: пойду на встречу с реальными антисионистами, желательно даже не светскими... Самые известные живут недалеко отсюда, в ультраортодоксальном районе Меа Шеарим, прямо рядом с древним Старым Городом.

                                        ***

Гуляя в этом ортодоксальном районе я замечаю вывеску:

"Раввинская семинария рабби Освенцима”.

- Освенцим? - спрашиваю я хасидов, стоящих у входа в семинарию.

- Да,- говорят они,- почему бы и нет? Освенцим был обыкновенным еврейским городом.

- Вы можете войти внутрь,- предлагают они,- и рабби Освенцима, находящийся теперь на небесах вместе с царем Давидом, пошлет благословение в ваших делах.

Я расхохотался, почему-то полагая, что это самая крутая шутка, которую я когда-либо слышал, и они тут же присоединяются к моему смеху.

 Мы фотографируемся вместе, просто так, для удовольствия, и планируем, как бы отправить эти фотографии Адольфу Гитлеру в ад. Тому тоже стоит посмеяться.

Я продолжаю ходить по улицам Меа Шеарим, и мой мозг грызёт мысль: почему эти люди столь забавны, а светские кинематографисты так скучны?

Какой бы ни была причина этого незначительного различия, в данный момент у меня есть более горящая нужда - в диетической кока-коле со льдом. Есть жизнь и после печей Освенцима, а я хочу жить. Проблема в том, что я не знаю, где найти колу в районе с большим количеством религиозных учреждений, но без единого киоска, продающего колу. Я вижу двух рабочих, явно неместных, и заговариваю с ними.

- Как вас зовут?

- Ехезкиель, говорит один.

- А ты? - спрашиваю я другого.

- Израиль.

Они не одурачат меня, ибо Ехезкиель и Израиль - два очень еврейских имени.

- Не играйте со мной в эти игры. Как вас зовут по-настоящему?

- Мухаммед.

- А ты?

-Тоже Мухаммед.

- Приятно познакомиться. Меня зовут Тоби, и я немец. Вам стоило бы увидеть, как просияли глаза Ехезкиеля и Израиля! Им нравится этот немец; и они с радостью указывают ему магазин, продающий черную ледяную магию, известную как кока-кола.

Жажда моя гаснет, и я направляюсь на встречу с двумя известнейшими рабби этого района. Непростая задача, позвольте вам сообщить.

Первого рабби, которого я хочу увидеть, здесь нет. Где он?

 - В Америке, в отеле,- говорят мне его приверженцы. Второго рабби, какой сюрприз, тоже нет. А он где?

-В отеле в Австрии.

Святые люди отдыхают. Они не снимают фильмы; сама их жизнь - кино: великолепные пейзажи и вкусные блюда.

Жителям этого района запрещено изучать что-либо, кроме священных книг, у них нет профессий, и большинство очень бедны.

- Как получилось, что рабби может позволить себе дорогие отели за границей? - спрашиваю я одного из последователей рабби, и тот, указывая на небо, отвечает:

- Сотворивший небо и землю знает и как добыть отель для праведника!

Если бы Йоав имел хоть какое-то чувства юмора, он бы сделал фильм об этих людях.

Пока святые люди отдыхают в местах типа тирольского Interalpen, юные дети из их общины остаются в Меа Шеарим. Они учат алфавит, и я иду присоединиться к ним. В их глазах, насколько я помню из мира моего ортодоксального детства, человек, одетый, как я сейчас, должно быть, является существом из местного зоопарка или мерзким сионистом, проклятым гоем, на худой конец, беглецом из психиатрической больницы. Куча детей в возрасте от двадцати до тридцати моментально окружают этого незнакомца, когда он заходит в комнату, изливая на него свою любовь. Видимо они сошлись на опции зоопарка и полагают, что я добрый медведь.

- Кто ты? -спрашивают они.

Я отвечаю на идиш (они никогда бы не подумали, что существо, подобное мне, знает этот язык)

- А вы кто?

 Ой, им нравится этот мишка. Должно быть он явился из кошерного зоопарка.

Их учитель болтает со мной, сообщая, что он антисионист, “как и вы”.

- Как вы меня так быстро раскусили?

- Вы бы не пришли к нам в гости, если бы были сионистом!

Мы смеемся. И дети тоже смеются. Они все пытаются меня потрогать - замечательного двуногого медведя и вопят от удовольствия. Учитель и дети разговаривают друг с другом на идиш, языкe, состоящем на 80 процентов из немецкого, и он учит их святому языку - ивриту.

Я сижу с ними и наблюдаю, как они учатся распознавать буквы. Это переносит меня на много лет назад, к началам моих познаний, и я закрываю глаза.

Алеф. Бет. Гимел.

Буквы - это образы; Алеф выглядит так, Бет - вот так. Буквы - существа странные, им не хватает эстетики. Почему буквы не могли быть живописнее? Они - такие холодные, грубые, старомодные существа, пережившие каким-то образом концентрационные лагеря. Буквы - могущественны, жестоки, манипулятивны и очень умны. Я хочу, чтобы я управлял ими, а не они контролировали меня.

Алеф! Бет! Гимел!

Учитель пробуждает меня от грез. Не хотел бы я посмотреть, как эти его ангелы играют? -спрашивает он.

О, это наслаждение для глаз и ушей. И во время игры я прошу их спеть, не зная, как они отреагируют на мою просьбу, но дети и учитель находят эту идею занятной и тут же начинают петь. Они и выглядят и поют, как ангелы. Это так воодушевляет!

Что станет из этих сладких существ, когда они вырастут? - спрашиваю я себя. Ответ можно увидеть снаружи на улице.

"Женщины,- говорит большой плакат снаружи,- пожалуйста, не приходите в наш район в нескромной одежде." Части женского тела, которые могу быть непокрыты, это лицо и пальцы. Некоторые женщины, как я вижу, не веря своим глазам, продвигают "скромность" на шаг дальше: они не показывают ни йоты плоти, даже глаза, и когда они идут по улице, то выглядят как огромные черные движущиеся мешки для мусора. Что это - еврейские талибы?

В моё время таких женщин не было. Иерусалим стал святее, думаю я.

Не вернуться ли мне снова на фестиваль на всякий случай? Может, позже. Сейчас я нуждаюсь в пиве. Я выхожу из Меа Шеарим и иду приземлиться в Уганду.

                                        ***

Уганда-Бар.

Мне рассказывали об этой Уганде раньше и даже больше, чем я в действительности интересовался, но сегодня это будет моим убежищем от ходячих мешков для мусора, еврейских нацистов и стариков, грабящих банки. Именно в этой Уганде, говорят знающие люди, вы можете попробовать палестинское пиво и лучший хумус. Я хочу и то, и другое. Первое, что я обозреваю, когда вхожу в Уганду, это не бутылка пива с логотипом "Аллах", на что я надеялся, а немецкий безалкогольный напиток Бионад. Я спрашиваю Юлию, барменшу, почему они импортировали этот конкретный бренд.

Люди вокруг меня сразу понимают, что я здесь впервые и поэтому спешат объяснить мне основы: большинство иностранцев, часто посещающих это место, названное в честь согласия Теодора Герцeля на британское предложение устроить европейских евреев в Африке, приезжают из Германии, в первую очередь из Берлина.

Помимо Бионада, ещё две вещи, бросившиеся мне в глаза, это портрет Теодора Герцeля слева и фотография фонтана Тайбе справа.

- Вы должны попробовать Тайбе,- советует мне старик, -это палестинское пиво!

- Что значит палестинское - сделано палестинцем или продаётся палестинцем?

- Сделано. Сделано.

Каким палестинцем - мусульманином?

- Да! А что же еще?

- Уверены?

- На сто процентов!

- Но мусульманам запрещено пить алкоголь?

- Ах, может быть, он христианин.

Я сажусь, чтобы попробовать Тайбе, и Алон, друг владельца бара и частый здесь завсегдатай, начинает разговор со мной.

 - Я не еврей, я иудей,- успевает он сообщить мне, пока трезв.

Он также "…музыкант, и у меня есть группа под названием "моджахеды", что подразумевает людей, начавших Джихад".

- Я пост-сионист. Нет, не так. Я пост-пост-сионист. Я считаю себя иудеем, я люблю Библию. Иудейскую, а не еврейскую. Вы должны понять: иудаизм, как мы знаем его теперь, развился только около четырехсот лет назад, и я против. Есть, может быть, десять человек на земле, которые думают так же, как я, но это не имеет значения. На мой взгляд, сегодняшний иудаизм такой же, как ислам и христианство, ни об одном из них я не забочусь.

Есть народ, который Алон любит особенно, сообщает он. Кого? Немцев. Почему?

- Немцы самый замечательный народ Европы.

 Я говорю ему, что я немец из Берлина, и он влюбляется в меня тут же на месте.

Как легко делать людей счастливыми.

Я пью ещё пива. В конце концов, я немец и должен наслаждаться любой ерундой, обнаруженной в этой стране. Сo ртом и животом, налитыми пивом, я смотрю на них всех с некоторой отстранённостью: они евреи, а я немец, и, простите за слово, но я лучший из этих двух.

Я встаю, и немец внутри меня с истинно немецкой гордостью решает покорить эту землю. Нет, я не прежний германец, из тех, что завоевывали земли других народов танками, я новый немец, хороший немец, современный немец, который вершит добро. Я завоюю эту землю, наставляя ее обитателей на лучший путь.

Кто знает, может быть, я даже смогу возродить проект Уганды и освободить палестинцев от вечных страданий, объяснив евреям, что в Уганде им будет лучше. Я многому научился из истории, своей собственной истории, и чувство морали, мной приобретённое, введёт новый порядок и в этой части мира. Я буду вестником мира и перемен, мира и любви.

Лишь только я выхожу из Уганды на завоевание, как получаю сообщение из Синематеки: “Не хотели бы Вы посетить Яд ва-Шем завтра?” Это приглашение, посланное и другим гостям фестиваля, поражает мою недавно обретенную немецкую душу глубоко и лично. Яд ва-Шем - Музей Холокоста в Израиле, и не нужно быть гением, чтобы понять, кого я могу там найти: моих бабушек и дедушек. "Старая Германия" - это туманно далеко; бабушка и дедушка - вопрос персональный.

Одно маленькое сообщение из Синематеки рушит моё моральное превосходство, опуская его до самого дна моего существа. Быть немцем совсем не весело, а весьма грустно.

Я отвечаю, что пойду. Мое завоевание земли закончилось.

Вернувшись домой, я обнаруживаю бродячих кошек на заднем дворе, следящих за мной злыми глазами. Они меня не любят. Я не знаю, считают ли они меня немцем, арабом, евреем или кем-то другим. Но в итоге, они меня ненавидят. Я решаю не допустить, чтобы бестолковщина сегодняшнего дня на меня влияла, и иду покупать сладости. В Израиле у них есть рогалики, и я покупаю четыре штуки. Рогалики- это маленькие пирожные, и, когда я их ем, я чувствую, что становлюсь религиозным: приверженцем Рогаликов. Я верю в Рогалики и убью любого, кто не даст мне им поклоняться.

* * *

Яд ва-Шем.

Представитель музея встречает участников фестиваля и представляет нам ряд статистических данных. До Второй мировой войны в мире было 18 миллионов евреев, в настоящее время - 13,5 млн.

Яд ва-Шем построен в форме треугольника, представляющего как бы половину Звезды Давида. Другая, недостающая половина, означает убитых евреев. Их больше нет, нет второго треугольника.

Мы движемся мимо ужасных фотографий мертвых евреев, и все, что я могу подумать, заключено в этом: некоторые из людей здесь были моими родственниками, и вот так они закончили свою жизнь.

Я не хочу это больше видеть. Лучше уж фильмы в Синематеке.

* * *

Через несколько минут я на фестивале в Синематеке. Фильмы, предлагаемые сегодня:

"Безумец Гитлера”, ” Самое длинное путешествие: последние дни евреев Родоса. Бюро 06” (бюро, собиравшее документы по делу Адольфа Эйхманa).

Проклятие, у них нет чего-нибудь другого? Эй, вы там! Война закончилась! Ага, вот один фильм не о Холокосте: "Садовник", действие фильма происходит в Бахайских садах в Хайфе. Я иду его смотреть.

Фильм начинается с того, что молодая, белокожая, красивая женщина исполняет какие-то ритуалы. Она идёт, двигаясь между зелеными деревьями, красными и желтыми цветами по свежей травe, по белым камням и бормочет молитвы любви и мира. Затем, после белой женщины наступает черед черного мужчины, негра-садовника. Он одет не в мягкие, текущие одежды, как белая дама, а в рабочую робу. Он грубоват и грязен, но слова его полны мира, и руки любовно ласкают цветы.

Фильм очень скучный, вообще без всякого сюжета. Но светские люди вокруг меня тают от удовольствия. Если этот фильм демонстрирует светскую сущность, тихо говорю я себе, то хорошо, что я фанатик Рогаликов.

В соседней комнате Синематеки проходит пресс-конференция с режиссером фильма, Мохсеном Махмальбафом, пытающимся привить в сердцах евреев любовь к Ирану.

- Иранский народ любит израильтян, - сообщает он в числе прочих жемчужин ораторского искусства. Интересно, его страна по данным, по крайней мере, западных разведок, в скором времени сможет производить атомные бомбы, а люди здесь, многие из которых немецкие журналисты, с энтузиазмом этому режиссеру аплодируют. Бог знает, отчего они это делают.

Когда пресс-конференция заканчивается, я встречаюсь с Алисией Уэстон, исполнительным директором этого фестиваля. Для меня это хорошая возможность разрешить головоломку, которую я не понимаю, как расшифровать самостоятельно.

- Скажите, Алисия, сколько фильмов на фестивале произведены с немецкой помощью?

Она задумывается и, наконец, говорит: "Это интересный вопрос. Обещаю вернуться к вам с ответом позже".

- Какой фильм этого фестиваля вам больше всего понравился?

- Садовник.

- Что вам в нём понравилось?

- Тот шутливо-лёгкий подход к наиболее серьезным стоящим перед нами вопросам. Я никогда не задумывалась о связи между природой, людьми и религией через призму столь нежную и вместе с тем сильную, и об их влиянии друг на друга.

- Укажите момент фильма, где лучше всего описано то, о чём вы говорите.

- Одна строчка.

- Дайте строчку!

- Я перефразирую, если вы не против.

- Вперед.

- Цветок в состоянии оценить характер человека и отреагировать на него.

- Ого.

Я вновь нуждаюсь в религиозных людях, чтобы отдохнуть от бурного чувства юмора, которым обладает светская элита. Я слышал, что сегодня где-то в городе проходят выпускные экзамены на звание рабби. Может быть, встретиться с парочкой будущих рабби? Было бы неплохо.

Я выхожу и останавливаю такси.

* * *

Махмуд, водитель, просит меня пристегнуть ремень. Но я отвечаю, что пояс против правил моей религии. Он сдается, и мы толкуем о религии, о том, о сём и, наконец, я говорю, что хотел бы узнать всё, что известно о Небесном коне Пророка, аль-Бураке.

Махмуд: "Нет, нет. Аль-Бурак не конь".

- Не конь?

- Нет. Не конь.

- А что?

- Верблюд.

- Обычный верблюд?

- Небесный верблюд.

- Хорошо. Допустим. Так, Пророк прибыл сюда, в Аль-Кудс, на верблюде, а затем прежде чем он взлетел...

- С ангелом Джибрилем!

- Ну да, конечно. Я хочу узнать о верблюде. Насколько я помню, Пророк привязал верблюда к этой стене, Стене аль-Бурак, той самой стене, про которую евреи говорят, что она является частью их святого...

- Евреи делали раскопки в земле, всё глубже и глубже в течение многих лет, долгих лет, чтобы доказать, что они были здесь раньше, но они ничего не нашли!

- Евреев здесь никогда не было, а верблюд был?

- Да.

- Кроме этого, все в порядке?

- Где?

- В Иерусалиме. Как вы, арабы и евреи, ладите друг с другом?

- Только что сегодня, как раз перед этим, двести поселенцев ворвались в аль-Акса и осквернили святую мечеть!

- О чем ты говоришь?

- Это во всех новостях. На радио.

- Cегодня? Сейчас?

- Да, да! Их послало израильское правительство!

Я проверяю новости на моем IPad: американские, израильские и европейские сайты - но не нахожу ничего об Аль-Акса. Он, должно быть, галлюцинирует. Не надо никакого алкоголя, чтoбы заставить человека галлюцинировать.

Я выхожу из его такси, размышляя об истории с верблюдом. Правда заключается в том, что согласно официальному хадису Сахих аль-Бухари, аль-Бурак не лошадь и не верблюд. Когда Пророк Мухаммeд возлежал в один из дней, согласно хадису, "вдруг" кто-то явился к нему, разрезал его тело от горла до пениса, вынул сердце и, промыв его, положил обратно в тело; и "белое животное, меньше мула, но больше осла доставило его ко мне".

Бинго.

В исламском изобразительном искусстве, несмотря на это, как отмечает Тhimoty Insoll в "Археологии ислама": "Принятый образ Аль-Бурака состоит из головы, чаще всего, молодой женщины, увенчанной короной и пристыкованной к крылатому коню".

                                        ***

Передо мной прямо у входной двери в огромном зале стопки лежащих на столах еврейских священных книг. Книги посвящены женской менструации. Я читаю: "По традиции Дочери Израиля проверяют своё влагалище с помощью двух свидетельниц, одна - его, другая – ее”. Скромные еврейские женщины приглашают третью свидетельницу. Может ли женщина попросить мужа проверить, есть ли у нее менструация? Нет, такая игривость может его испугать, и потом он не будет с ней спать.

Честно говоря, этот материал чересчур глубок для такого выздоравливающего интеллектуала, как я, особенно после истории с верблюдом и пенисом.

Я спрашиваю человека, который, видно, здесь заведует: “Не ожидаем ли мы вскоре прихода голых женщин, чтобы проиллюстрировать проблему получше?”

- Откуда вы?

- США, Германия и Саудовская Аравия.

Я, действительно, не понимаю, как случилось, что мои губы произнесли эти слова, но этому парню по какой-то причине понравилось услышанное, и он наставляет меня по поводу женщин, менструации, крови, секса и вагины. Не совсем в таком порядке, но почти так. Женщинам запрещено иметь сексуальные отношения со своими супругами во время менструации, и эти книги обсуждают важные вопросы: Что такое менструация? Как вы можете это проверить? Откуда вы это знаете?

Я начинаю путаться. Эти специфичные религиозные евреи напоминают мне ярко мыслящих светских, и достаточно быстро образы и опыт, что я имел на этой земле до сих пор, смешиваются в моей голове, и я спрашиваю себя: ”Что произойдет, если менструирующая женщина поедет на верблюде в Бахайский сад, где ее будут поджидать двести поселенцев, пять греческих монахов и три немца, пьющих “Тайбе”? И построит ли царь Ирод для нее прекрасную крепость, сделанную из одного цельного камня?”

Скорее всего лучший способ ответить на этот вопрос стать самому рабби. И я иду в экзаменационную комнату, решив пройти тест и стать великим рабби огромного менструирующего сообщества.

Однако охранник блокирует мне путь. Никто не может сдать экзамен без соответствующих документов; он хочет, чтобы я их ему показал, но у меня нет документов за исключением IPad, и я ухожу.

Я брожу по Иерусалиму в поисках ученого мужа, который бы обсудил со мной такие возвышенные вопросы как рабби-мужчины и женские менструации, и заглядываю в местный книжный магазин, где, предположительно, такие ученые люди найдутся. Там я вижу заведующую магазином Тирцу.

"Я думаю,- говорит она мне, лишь я открыл рот,- что все люди - фашисты: правые, левые, все".

Что с ней? У нее менструация?

Тирца - женщина светская, и я не могу задать ей этот вопрос. Вместо этого я сообщаю ей, что двести поселенцев, по-видимому, все фашисты, ворвались несколько часов назад в Аль-Аксу. Она смотрит на меня с удивлением.

- Я только что слушала новости и ничего подобного не слышала. Если что-то такое случилось бы, об этом говорили бы все средства массовой информации.

Это звучит вполне разумно, и поэтому я еще раз проверяю свой iPhone. Я иду на сайт Аль-Джазира, тот, что на арабском, и, без сомнения, вижу это там. Топ-новость. Десятки поселенцев, сообщает сайт, не давая точное число, недавно ворвались в Аль-Аксу. У них даже есть фотография Аль-Аксы с примерно пятью мужчинами, вероятно, немусульманами на переднем плане. Я показываю это Тирце, но она совершенно не впечатлена. "Это пять человек,- заявляет она,- a где сотни?"

В этой земле слишком много напряжения для меня. До сих пор я побывал только в Иерусалиме, но здесь напряжения больше, чем на всей территории США. Мне нужно что-то съесть прежде, чем я свалюсь.

Следуя подсказке какого-то туристического путеводителя, я отправляюсь на рынок Махане Иуда в ресторан “Махане Иуда”. Очень креативно. Сажусь и заглядываю в меню.

Вот строчка под названием Shikshukit.

Думаю, Аль-Джазира должен нанять этого человека в качестве главного корреспондента. Я решаю попробовать Shikshukit. Не столь впечатляюще, как можно было надеяться, но выбивает из головы летающих верблюдов, менструирующих рабби и иранскую любовь.

Какая страна! Какие характеры!

Иерусалим.

Здесь была создана Библия. Город, который Бог Израиля называл своим домом. Здесь сформировался иудаизм. Здесь Иисус умер и воскрес к жизни, и родилось христианство. Отсюда Мухаммед взлетел в дом Аллаха, находящийся прямо над этим местом, и Аллах дал ему наказ, чтобы мусульмане молились пять раз в день. И здесь светские продюсеры за немецкие и швейцарские деньги пытаются рассказывать истории, но с треском проваливаются.

Я заработал страшную головную боль, колеблясь между святым и священным. И теперь еду домой спать. Надеюсь, кошки меня не покусают.


Выход Третий

Хотите присоединиться к тысячам мертвых евреев, охраняемых немецким новообращенным?

Проснувшись на следующий день, я решил не смотреть больше фильмов. Хватит небылиц и людей на экране, только реальный мир и живые люди. Моя единственная дилемма заключается в том, где найти самое оживленное место? Поскольку это Иерусалим, а не Нью-Йорк или Гамбург, то я иду на кладбище.

Масличная гора. Откровенно говоря, сегодня не самый лучший день, чтобы пойти к горе Елеонской. Сегодня - первая пятница Рамадана, что в Иерусалиме означает День Гнева: беспорядки, бросание камней, пули и длинный список всевозможных иных “замечательных” вещей. Но я в любом случае иду, рассуждая, что никто не будет стрелять на кладбище; делать это, вроде как, уже поздновато.

Не так легко туда попасть. Масличная гора смотрит на Аль-Аксу, и доступ к ней оказывается весьма затруднен.

Целый месяц люди постятся в течение дня и до смерти объедаются по ночам, а главное - идут молиться в Аль-Аксу. Везде, куда ни погляжу, полиция и солдаты пограничной охраны. На улицах их сотни, если не тысячи. Многие улицы перекрыты для движения транспорта, миллион с лишним мусульман на улицах, в небе дирижабль для наблюдения, и к тому же вертолеты, и каждый еврейский полицейский в напряжении. Лучшего времени, я вижу, и быть не может: когда мусульмане идут молиться туда, где Мухаммед взлетел на небо, я иду в место, где души скоро слетят с небес вниз на землю, чтобы воссоединиться в могилах с телами умерших.

Думаете, я сошел с ума? Ничего подобного.

Когда придет Мессия, он первым делом придёт сюда, на Масличную гору. Он пройдёт по горе, хранящей невыразимое число умерших, и воскресит их всех, одного за другим, одного за другим. Он воскресит всех мертвых, по крайней мере, евреев, на каком бы кладбище планеты они ни были захоронены, но начать он собирается здесь, на Масличной горе.

Вы это знали?

Вот почему место захоронения здесь стоит дороже, чем особняк во многих других частях мира. Давайте посмотрим правде в глаза: если вы знаете такое место, где вам гарантировано первым выйти из могилы, разве вы не хотели бы быть похороненными там? Вот почему самые богатые и знаменитые евреи похоронены здесь. Это самoe дорогое еврейское кладбище в истории, кладбище пять звездочек.

 В то время как право быть похороненным в этом святом месте зарезервировано для богатых и знаменитых, для живущих на нем - история совершенно иная. Да, есть люди, которые живут среди мертвых. Две семьи, чтобы быть точным.

И я появляюсь в их обители.

* * *

Одна из них - семья Ципоры и Рехавии Пильц, чей двор населен мертвыми. Мой двор населен кошками, их - умершими. Этой вполне живой семье нравится иметь соседями мертвых. Их единственная проблема - с живыми. Через улицу от кладбища - квартал, населенный живыми людьми, которые, так уж случилось, - мусульмане; а мусульмане твердо убеждены, что в этом районе позволено быть только мертвым евреям. Чтобы сохранить Пильцев в живых, израильское правительство тратит огромные суммы. В дополнении к государственным службам безопасности, правительство наняло частного охранника, чтобы быть уверенным, что семья Пильц не закончит существование под надгробной плитой.

У Пильцев девять детей, названых согласно тому, во что они верят. К ним относятся: Бат-Цион (дочь Сиона), Сар Шалом (министр мира), Тиферет (Слава), Геула (освобождение).

Ципора говорит, что за ее окном - юго -восточная стена Храмовой горы. “Вы можете молиться здесь так же, как молитесь у Западной стены. Этo стена периода Второго Храма".

- Вы живете посреди кладбища, могилы касаются вашего дома. Вы одна между мертвых. Разве это не страшно?

- Я слышала кого-то на этой неделе, говорившего: "Мы не должны бояться мертвых, мы должны бояться живых". Мне это понравилось.

- Очень красиво, но разве не страшно здесь жить?

Она подводит меня к другому окну, на этот раз - окну спальни.

- Посмотрите! Видите ту могилу? Это Бегин (бывший премьер министр). А вот там - Элиэзер Бен Иеhуда (создатель современного иврита). Шай Агнон (лауреат Нобелевской премии), рабби Зоненфелд (Главный раввин Иерусалима).

- Ципора, почему здесь?

- Я всегда хотела этого, хотела жить в Восточном Иерусалиме.

- Почему?

- Иерусалим - самый священный город в мире, и я не могу принять тот факт, что святой город разделен, и половина заселена евреями, а другая половина - арабами.

- Почему здесь?

- Арье Кинг, работающий с Ирвингом Московицем [американским магнатом], рассказал мне об этом месте. Ирвинг покупает арабское жилье и продает его евреям, и Арье рассказал мне, что они ищут людей, готовых переехать в этот дом.

- Почему здесь?

- До нас здесь жила арабская семья. Они выламывали надгробия с еврейских могил на кладбище и мостили ими пол. Всякий раз, когда что-то в доме ломалось, они выходили, выламывали несколько надгробий и клали сюда.

- Вы здесь счастливы?

- Очень. Жить здесь - это привилегия. Куда бы я ни переехала отсюда, это будет означать шаг вниз.

Ципора уходит на кухню, чтобы готовить. Через нескольких часов наступает Суббота, и к этому времени еда должна быть готова (ортодоксальные евреи в субботу не готовят). Ей надо накормить одиннадцать ртов, и приготовление пищи - миссия серьёзная.

Восьмилетняя Тиферет - девочка, красивая по любым меркам, разговаривает со мной во дворе, единственном месте, где, по понятным причинам безопасности, детям Ципоры разрешено самостоятельно находиться вне дома. Я спрашиваю Тиферет, нравится ли ей жить среди мертвых евреев и живых арабов.

- Я бы хотела жить в другом месте,- говорит она,- чтобы было место, где гулять.

- Кем бы ты хотела стать, когда вырастешь?

- Актрисой.

Звук аплодисментов идёт этой девочке больше, чем звук муэдзина, раздающийся сейчас так громко, что, вероятно, слышно даже мертвым.

Я пытаюсь представить себе Тиферет в качестве актрисы в "Садовнике": поселенец в фильме иранского режиссера. Интересно, аплодировали бы тогда немецкие журналисты?

За границами кладбища тысячи мусульман, только что закончивших молиться в Аль-Аксе, возвращаются обратно в свои дома. Чтобы отдохнуть на какое-то время от мертвых, я смешиваюсь с толпой арабов и через двадцать минут останавливаюсь у Гат Шманим (который в английском языке превратился в "Гефсиманский Сад" - место, где Иисус молился прежде, чем был распят). Я отхлёбываю глоток холодной воды, и кто-то сразу кричит мне:

- Рамадан! Не пить!

Будто это его проблема.

- Здесь никогда не знаешь,- объясняет мне израильский полицейский, стоящий неподалеку,- один человек что-то скажет или бросит камень, и весь квартал вспыхивает. Так это здесь работает.

Я продолжаю идти, идти и курить. Можно было бы покинуть кладбище, но тысячи могил тянутся вдоль дороги, по которой я иду; на многих из них надгробия сохранились лишь частично: с одной строкой, словом, буквой. Остальное было сломано, чтобы осквернить, или украдено, чтобы починить стену или пол. Я смотрю на разбитые могилы и спрашиваю себя: сколько ненависти должно быть в вашем сердце, или как вы должны быть бедны, чтобы сделать это мертвым?

Я иду обратно к Ципоре. Она предлагает посетить ее соседей, ее единственных живых соседей, и мы вместе идем к семье Ганс. Гилад, отец шестерых детей, рад познакомиться с новыми личностями.

Потягивая немецкий кофе Jacobs, он рассказывает мне о себе. Его родной язык - немецкий, хорошо сочетающийся с Jacobs, но кроме этого он говорит по-английски и на иврите. Он рос в Гамбурге, одном из самых богатых городов Германии, но чувствовал, что в его жизни чего-то не хватает: людей, которым можно довериться.

- В глубине души,- говорит он мне,- средний немец не преодолел антисемитизмa. У этого очень глубокие корни.

При наличии отца-еврея и матери-нееврейки, это чувство делало его жизнь в Германии нелегкой, и в один прекрасный день он отправился в Израиль.

Гилад и его семья любят Израиль и любят это кладбище. На их взгляд, это кладбище намного лучше, чем Гамбург. Я не согласен, но о вкусах не спорят. Они предлагают мне торт, сделанный, как они уверяют, только из натуральных продуктов, и я беру кусочек. Потом еще кусочек. И другой. И еще. Не знаю, почему, но торты на кладбище, действительно, особенные.

                                        ***

Сразу за кладбищем, всего в нескольких минутах ходьбы, находится палестинский квартал Рас-эль-Амуд. И в нём, в самом сердце мусульманской жизни, Ирвинг Московиц купил у арабов землю, и еврейский фонд организует строительство жилищного комплекса для евреев: Маале Зейтим и Маалот Давид.

Именно в Маале Зейтим и живет Арье Кинг. Мне нравится его имя. По-английски это значит "Lion King" (Лев Король). Видели "Lion King"? Мьюзкл? Я видел его в разных местах, в том числе, в Гамбурге.

Арье Кинг работает на еврейских магнатов, которые не могут купить самостоятельно то, что им хотелось бы. А именно, арабскую недвижимость. Ирвинг Московиц - один из его клиентов, но есть и другие.

Несмотря на свой юный возраст, Арье Кинг довольно известен здесь, особенно в определенных кругах, и многие желают ему самого худшего.

Я сижу в его гостиной, и мы болтаем.

- Арье, что бы вы хотели, чтобы мир узнал о вас?

- Как можно меньше.

Блестящий ответ! Но я продолжаю вгрызаться:

- Что бы вы хотели, чтобы мир узнал о вашей деятельности?

Арье становится серьезным:

- Я делаю все, что могу для Иерусалима, потому что от будущего Иерусалима зависит выживание евреев.

- Почему?

- С тех пор, как евреи были изгнаны из Иерусалима, мы не такие, какими были.

-Что вы имеете в виду?

- Мы не можем поклоняться Богу так, как раньше.

Вы имеете в виду забой животных в Храме? Это то, чего вы хотите?

Арье не нравится слово "забой" и он исправляет меня:

- В Торе написано: Жертвоприношение Богу. У нас также нет Синедриона. (Синедрион - высший религиозный суд вo времена Храма).

- У Израиля есть Верховный суд; он не достаточно хорошо?

- Именно в этом наша проблема! Верховный суд основан на британском праве.

- Во времена прежнего Синедриона женщина, изменившая мужу, побивалась камнями. Это то, чего вам хочется?

- Пусть Синедрион вынесет решение; я приму все, что он решит.

- В прежние времена система правосудия синедриона была частью Храмовой системы. Вы планируете, чтобы и Храм был восстановлен?

- Я делаю все возможное.

 -Что вы делаете?

- Я стараюсь, насколько могу, убедить людей, что Храм - это очень важно. Это единственный способ добиться мира. Когда наши враги увидят исходящую из Храма благодать, они, в конечном итоге, полюбят нас. Третий Храм позволит им поклоняться Богу, ибо Третий Храм будет местом поклонения для народов, как сказано у Исаии, 56:7: "Дом мой будет называться домом молитвы для всех народов". А перед этим Бог говорит: "Я приведу их к моей святой горе и доставлю им радость в Моем доме молитвы, и сожженные ими жертвы и подношения будут приняты на жертвеннике Моем."

Этот человек, самый секретный маклер по недвижимости в мире, человек, чья жизнь находится под постоянной угрозой, не может прервать свою речь.

- Вы знаете какую-то другую религию, делающую подобное? Вам не нужно обращаться в мою религию, вы можете сохранить свою, и всё же ваши молитвы будут приняты моим Богом! Подобно этому Храм возвестит, что счастье и богатство будут разделены между всеми людьми.

С меня достаточно его библейской учёности; я хочу, чтобы в нём проявился маклер.

- Как вы скупаете арабскую недвижимость?

- Почти каждый день на мой стол ложится от одного до трех предложений от арабов Иерусалима и других мест.

- Что это за история с покупкой арабской недвижимости; почему это так сложно?

- Двадцать лет назад израильские арабские религиозные лидеры издал фетву: араб, продавший землю евреям, должен быть убит.

- И сколько убитых на сегодняшний день?

- За последние семнадцать лет никто не был убит.

- Как это?

- Мы используем определенные способы, скрывающие личность реального продавца, или придумываем продавцу хорошую легенду о том, что он продал землю другому арабу, а не еврею. Иногда мы подкупаем чиновников Палестинской администрации на всех правительственных уровнях, чтобы вопрос не всплыл. В других ждем от трех до пяти лет, чтобы у продавца было достаточно времени придумать легенду о том, что произошло с землей.

- Сколько недвижимости к данному моменту прошло через ваши руки?

- Десятки домов в Иерусалиме. Сотни - по всему Израилю.

- Когда вы начали?

- В 1997 году. Рас-эль-Амуд был моей первой сделкой.

- У Арье уютное жильё, огромная квартира в жилом здании, круглосуточно охраняемом людьми, вооружёнными пулеметами; армейские джипы, патрулируют территорию. Потрясающий большой балкон с видом на Храмовую гору, называемую мусульманами Харам аш-Шариф, и на Аль-Аксу, в числе прочих иерусалимских сокровищ. Этот человек живет комфортно. Бог заботится и хорошо поддерживает своих маклеров.

- Сколько стоит ваша квартира?

- Полтора миллиона шекелей. В 2003 году она стоила 800 тысяч.

- Ваш официальный титул?

- Основатель и директор израильского земельного фонда.

- Вы сами инициировали некоторые из сделок?

- Да! Конечно!

Сделки такого типа означают наживать врагов. Его самый злейший враг, говорит он, не кто иной, как премьер-министр Израиля, Биньямин Нетаньяху ("Биби").

- Сегодня израильское правительство реализует антисемитскую политику в столице еврейского народа. Евреи не могут строить в Иерусалиме в течение последних четырех с половиной лет. В то время, как арабам, мусульманам и христианам разрешено. Это политика премьер-министра Биньямина Нетаньяху.

- Кроме этого, все хорошо?

На самом деле, нет.

- Я могу прийти в Ватикан, неся свои священные книги, но в моем собственном святом месте мне это сделать не позволено. У евреев есть только одно святое место во всем мире, Храмовая гора, но когда вы проходите через израильскую службу безопасности, они проверяют, есть ли у вас с собой еврейские священные книги. И если есть, они их отнимают.

- Кто вам больший враг, Биби или Абу-Мазен [палестинский президент Махмуд Аббас]?

- Что за вопрос? Конечно, Биби!

На самом деле, рассказывает Арье, он ладит со своими арабскими соседями лучше, чем с Биби.

- Я нравлюсь здешним арабам, они меня любят. Они называют меня "Асада [лев]".

У Арье масса историй, но я не в состоянии определить, что реальность, а что нет. И прежде чем я его покидаю, он хочет поделиться со мной ещё одной.

- Пожалуйста!

- Несколько лет назад сюда приехал немец, сын Праведника [нееврея, который помогал евреям укрываться от нацистов]. Он решил нам помочь. Он открыл церковь на законном основании (на бумаге), но не в реальности. Через эту церковь он покупает недвижимость у арабов. Арабы любят немцев, и когда немецкая церковь обращается к ним, у них нет проблем с продажей недвижимости.

- Так недвижимость принадлежит церкви или..

- Мы платим церковным адвокатам.

- Что вы имеете в виду?

- Церковные юристы на самом деле - наши юристы.

У израильских кинематографистов свои немцы, а у Арье свои. Борцы за мир тратят всю жизнь, пытаясь договориться с арабами, а Арье сосуществует с ними.

Я оставляю Арье и двигаюсь дальше, проходя мимо арабских домов и жителей Рас-эль-Амуд. Через холм отсюда два молодых палестинца ударили ножом ортодоксального еврея, шедшего домой от Западной стены. Отсюда мне не видно, но я читаю об этом на моем IPad. Haaretz (Хаарец - израильская газета) сообщает, что еврей, с травмами средней и тяжелой степени доставлен в больницу. В статье также упоминается еще одно нападение, имевшее место в прошлом году именно там, где я сейчас - в Рас-эль-Амуд. Ранее я прочитал статью в Нью-Йорк Таймс, что "На этой неделе Европейский союз опубликовал рекомендации, впервые предлагающие запрет на финансирование и сотрудничество с израильскими учреждениями, расположенными на территориях, занятых во время войны 1967 года." Война была пятьдесят лет назад. Что произошло, что заставило ЕС заняться этой историей?

Не знаю. Продолжаю читать статью: "Ханан Ашрауи, член исполнительного комитета Организации освобождения Палестины (ООП), приветствует это решение."

Ханан Ашрауи. Я хочу встретиться с этой дамой. Она - прекрасное дополнение к Арье Кингу.

Пришло время оставить Иерусалим, местопребывание израильского правительства, и появиться в Рамалле, местопребывании палестинского правительства.

Выход Четвертый

Факты: Еврейское государство никогда не существовало. Евреи обязаны оплачивать арабу пятилетнее музыкальное образование. Палестина была основана четырнадцать тысяч лет назад.

Ханан - это "человечный образ" ООП и является "человечным образом" палестинцев уже много лет. Ее визитная карточка говорит: “д-р философии Ханан Ашрауи. Член Исполнительного комитета ООП. Департамент информации и культуры”. Когда я приезжаю в ее офис в здании штаб-квартиры ООП в Рамалле, ее ещё нет, но ее секретарша, Мэгги, красивая палестинка-блондинка, уже тут. Мэгги рассказывает мне, что ее муж - немец, работает "честно и аккуратно" в немецкой GIZ (Deutsche Gesellschaft für Internationale Zusammenarbeit), и что Германия вкладывает огромные деньги в строительство палестинского государства.

Она сидит за своим столом на фоне карты: "Палестина. 1948" (еще без Израиля); она полна улыбок, энергична и предлагает мне арабский кофе.

Тут вам не кладбище, поэтому кофе Jacobs нет и в помине; здесь настоящий арабский кофе небесного качества и вкуса.

Хорошо, что Мэгги христианка. В противном случае, в месяц Рамадан меня приветствовали бы только улыбкой и картой. Телевизор в штаб-квартире ООП включен. Сейчас идет вариант "Улицы Сезам".

 - О, это для ребенка. Мать привела своего ребенка,- говорит Мэгги о другой сотруднице.

Пока играет "Сезам", в офис Ханан звонит Аль-Джазира, главная арабская сеть теленовостей.

- Нельзя ли прийти на несколько минут,- спрашивают они,- чтобы взять интервью у Ханан?

- Это займет всего пять минут,- обещает мне Мэгги.

В ожидании Ханан я смотрю на Kharta в офисе Мэгги. Kharta на арабском языке означает "карта", а на иврите есть жаргонное словцо - kharta, означающее "подделанное", "воображаемое". Думаю, ивритский сленг берет свое начало с этой самой карты, где отсутствует даже Тель-Авив. Я говорю: "думаю", потому что не многие израильтяне говорят по-арабски, и некого, собственно, расспрашивать. Несколько месяцев назад, например, Биньямин Нетаньяху выступал с речью, в которой он говорил об уникальности Израиля. При этом он упомянул слово "dugri", что означает что-то вроде "прямой", и сказал, что ни одна другая культура не имеет такого слова, оно существует только в иврите. Израильтяне, сообщил он миру, являются самым прямолинейным народом, и именно поэтому у них есть дополнительное слово для "прямого". Знал бы он или его слушатели, что dugri происходит от арабского durgri, что означает, вы удивитесь, "прямой".

Я нуждаюсь в сигарете. Я пытался закурить до того, как прибыл в штаб-квартиру ООП, но люди на улицах Рамаллы мне не позволили. Раз за разом прохожие на улице требовали, чтобы я немедленно погасил сигарету. "Сейчас Рамадан!",- кричали они на меня. Я делюсь своей проблемой с Мэгги, и она показывает, куда пробраться покурить. Я иду туда и выкуриваю одну за другой три сигареты, пока не появляется наконец Ханан, и я иду на встречу с ней.

Офис Ханан красиво и аккуратно оформлен. В центре стола - тарелка с нарезанными фруктами и овощами всех цветов радуги. На стене висят несколько фотографий, все со вкусом, но ни на одной я не вижу вездесущую мечеть Аль-Аксы, символ Палестины. Ханан - христианка, и, возможно, поэтому ей не хочется иметь изображение мечети в своем кабинете.

Мы пожимаем друг другу руки, я сажусь, и когда я уже готов открыть рот, входят люди из Аль-Джазиры.

Эта Аль-Джазирская бригада - самые большие профи из тех, кого я видел за долгое время. У них занимает менее минуты настроить дорогую аппаратуру, и в мгновение ока они готовы к действию. Они знают воззрения Ханан, но им хочется "звуковой фрагмент." Все интервьюируют Ханан, почему бы и не Аль-Джазира? Корреспондент смеется, весело хмыкает и улыбается. Ханан тоже. Они, похоже, знают и любят друг друга.

Улыбки прекращаются перед самым началом, и выражения лиц становятся серьезными. Они напоминают мне актеров в гримерке перед спектаклем. Наступает серьезный момент, и с грустным лицом в дополнение к значительному внешнему виду Ханан рассказывает, как Израиль плох, и интервью быстро заканчивается.

Со скоростью света команда Al-Jazeera сворачивается и выходит.

                                        ***

Теперь остаемся Ханан и я.

- Как бы вы хотели представить палестинский народ и себя остальному миру?

- Как народ мы, вероятно, похожи на любой другой народ в мире. У нас те же стремления; мы хотим жить в мире, достоинстве и уважении прав человека. Проблема в том, что исторически нам, как народу, было отказано в этом. Мы живём в ситуации незаметной другим, но на самом деле трагической, когда мы лишены прав владения, рассеяны и изгнаны или под сапогом военной оккупации.

Мы тоже хотим жить; мы любим жизнь. Мы хотели бы творить. Мы любим литературу, любим читать стихи, рисовать, танцевать и устраивать праздники в Палестине. Но есть постоянная напряжённость и давление, мы должны сопротивляться оккупации, иметь дело с рассеянием и изгнанием и в то же время поддерживать свою человечность и приверженность большой цели, чувствовать, что мы являемся частью всего человеческого сообщества.

Мы, палестинцы, постоянно ощущаем изоляцию. Мы были исключены из человеческого сообщества, на нас были наклеены ярлыки и стереотипы, поскольку о нас говорили наши враги, а не мы сами.

Думаю, мы народ, напоминающий древнего мореплавателя. Понимаете, у нас есть что рассказать, и мы хотели бы рассказать. Это повествование, отсутствующее в человеческой летописи, которое мы пытаемся сделать распознаваемым. Это подлинная наша история, и мы не хотим, чтобы остальной мир видел нас глазами и через рассказы, скажем, политического контроля израильской оккупации.

Ханан меня удивила. Наблюдая ее по телевизору и читая о ней, я всегда представлял ее жесткой женщиной, личностью холодной и держащей на расстоянии. Но сидя напротив, чувствуя тепло ее голоса, я не мог не быть тронут и не проникнуться к ней уважением. Она умна и хорошо говорит. В отличие от Арье Кинг, она говорит длинными предложениями, у нее богатый словарный запас и, полагаю, она не маклер. Если бы она, пытаясь продать мне дом, отвечала на каждый имеющийся у меня вопрос такими длинными предложениями, сдается мне, я бы, может, пригласил ее на кофе с пирожными, но уж точно остался бы в своем старом доме еще на пару лет.

Может быть, я должен задавать более точные вопросы, и тогда она будет отвечать мне короче.

Но прежде чем у меня появился шанс попробовать, Ханан делится со мной ещё одной идеей.

- На мой взгляд, это поразительно, что палестинцы, живущие на своей исторической земле на протяжении сотен и тысяч лет, должны отказаться от большей части своих земель, на которых будет основано другое государство.

Сотни и тысячи лет - для меня довольно большая новость, и я рад, что она поделилась этим со мной.

- Израиль стал жертвой. Не сам Израиль, а европейские евреи - жертвами одной из худших глав в истории человечества. Мы говорим о Холокосте; это худшее, до чего человеческий разум дошел с точки зрения жестокости. Так что в некотором смысле мы стали жертвами тех, кто стал жертвами европейского антисемитизма.

Она говорит, говорит и говорит, как будто дает лекцию сотням студентов.

- Мы народ земли. Мы являемся жертвой мифа "земля без народа для народа без земли", и всю жизнь мы пытаемся доказать, что мы существуем, что мы - народ этой земли.

Тут я встреваю.

- Вы говорили о культуре сотен и тысяч лет, т.е. задолго до образования Израиля. Не могли бы вы дать мне почувствовать, какой была прежняя Палестина?

- Палестина всегда была плюралистична и никогда не отторгала кого-либо. Я, как христианка, вижу себя звеном самой продолжительной христианской традиции в мире. Мне не нужно что-либо о себе доказывать кому бы то ни было.

Ханан - образованный, эрудированный человек, и мне надо взглянуть на нее под этим углом. Я возвращаюсь в университетские годы и стараюсь оценить аргументы Ханан в соответствии с академическими стандартами. Она пытается доказать мне права палестинцев на эту землю, утверждая, что они являются народом "самой длинной христианской традиции в мире." Это был бы неплохой аргумент, будь он реальностью, иными словами, если бы христиане составляли большинство палестинского народа. Но это не так. Я где-то читал, что когда израильские силы вышли из Рамаллы, христиане составляли 20 процентов ее жителей. И я спрашиваю:

- Сколько здесь христиан, 20 процентов?

- Христианское население уменьшилось с 20 до 1,5 или 2 процентов по различным причинам.

Оппа! Значит ли это, что после ухода Израиля мусульмане вышвырнули христиан - подлинных палестинцев? Аргумент, построенный ею против Израиля рушится одним махом. Да, она еще говорила о "целом ряде причин", но не уточнила. И я начинаю давить.

- Почему?

- Я не хочу обсуж...

Она останавливается на середине слова. Профессор явно теряется. "Разве это тема беседы?" - бормочет она с очевидным раздражением на то, что я поднял этот вопрос.

Это выглядит несимпатично, и она это знает. К ней быстро возвращается хладнокровие:

 -Во-первых, оккупация. Во-вторых, низкий уровень рождаемости. В-третьих, связи с семьями за границей.

- Но большинство из них уехали, не так ли?

- Полагаю, что так. Из Рамаллы, по крайней мере.

- С двадцати до полутора процентов. За сколько лет?

Ханан делает паузу. На ее лице отражается беспокойство. Она предпочла бы говорить о других вопросах, а не об этом. Но, будучи профессионалом, она возвращает себе хладнокровие, немного маневрирует так и сяк, изо всех сил стараясь вернуть мое доверие.

- Мы потомки многих племен и культур. Вероятно, среди моих предков есть евреи.

И тут она выдает мне такое предложение:

- Палестина открыта и гостеприимна ко всем.

- Так гостеприимна,- замечаю я,- что, когда сегодня я закурил на улице, на меня стали кричать.

- В самом деле?

* * *

Эрудированная Ханан знает о том, что происходило здесь тысячи лет назад, но не о том, что происходит сегодня; по крайней мере, это то, что она пытается дать мне понять. Поэтому я решаю обсудить с ней историю. Может ли она указать мне точную дату создания Палестины, а не только "сотни или тысячи" лет назад?

- Говорят, мы были здесь уже тогда, когда (в библейские времена) пришли евреи и начали уничтожение палестинцев.

Затем, она быстро смягчает это утверждение, прежде чем кто-либо обвинит ее хоть в каком-то согласии с исторической претензией евреев на эту землю. "Здесь были еврейские племена",- говорит она мне, но, знаете, не было государства."

- А еврейский храм здесь был?

- Понятия не имею. Я не археолог.

- Вы когда-нибудь об этом задумывались?

- Я стараюсь не судить. Если археолог скажет мне, что был, хорошо. Если археолог скажет, что не был, тоже хорошо. Хотя эта земля не луковица, но у нее много слоев. Когда вы чистите лук и добираетесь до середины, там ничего не остается.

На самом деле, я люблю лук и думаю, что понял ее. В окончательном виде: много тысяч лет назад, хотя она не дала точную дату, существовало плюралистическое государство по имени Палестина, и еврейские племена пришли и убили его культурных обитателей. Библейский Израиль никогда не существовал, независимо от того, что говорит ее христианская Библия, и никто никогда не доказал, что еврейский храм когда-либо здесь существовал. Это весьма плохо для Арье Кинга, рассуждающего в терминах Третьего Храма, как если бы действительно существовали первый и второй. Затем она говорит мне: - "Вот что я скажу: если ваш Бог говорит, что вы избранный народ, то наш Бог не говорил нам этого."

Ханан - один из главных архитекторов всевозможных мирных переговоров между израильтянами и палестинцами, и я поднимаю этот вопрос.

- Увидим ли мы здесь мир на протяжении нашей жизни?

- Я не знаю. Я пообещала это дочери, когда мы начали мирный процесс, и моя младшая дочь сказала: "Я на время уступила маму для дела мира, мирного процесса и переговоров, чтобы она смогла заключить мир и проводить больше времени со мной", и мы не только не достигли мира, но и она потеряла детство и юность, а теперь, когда она взрослая женщина и мать, они [Израиль] отобрали ее удостоверение личности, и я не могу видеть своих внуков.

Она прерывается, сдерживая слезы.

- Всю свою жизнь я боролась за мир. Я пообещала, что не уступлю. Так что, не могу вам сказать. Думаю, в конце концов, мир наступит.

Теперь Ханан плачет, закрыв лицо обеими руками.

- Где ваша дочь живет сейчас?

- В Штатах.

- В каком штате, Нью-Йорк?

- Нет.

Странно, но Ханан наотрез отказывается сказать, в каком штате живет ее дочь. Ну, если я не могу получить информацию о дочери Ханан, я постараюсь узнать что-нибудь о Сыне Божьем.

- Вы верите в Иисуса?

- Верю ли я, что он был? Да, я верю, что он был.

- Как божество, в качестве бога?

- Нет.

- Вы верите в Бога?

- Я не часто об этом задумываюсь, если честно.

- Вы атеистка?

- Аaaaa. Я... Я не определяю себя.

- Вы атеистка?

- Я действительно не знаю. Действительно не знаю. Почему вы хотите как-то классифицировать меня.

Я не хочу ее классифицировать. Это она подтверждала права палестинцев на эту землю, рассказывая о "самой длинной христианской традиции в мире", и тем не менее она не верит в единственную вещь, с которой согласны все христиане: в Иисуса-бога. Кроме того, она обвиняет Израиль во всех бедах ее общества, не указав даже одним перстом на мусульман, изгоняющих христиан с этой земли. У Ханан есть интеллектуальный потенциал, позволяющий избегать фактов, так же, как у профессора Омара из университета Аль-Кудс, только ее язык поэтичней, чем у него.

Когда я прощаюсь с ней, она дает указание своим сотрудникам, связать меня с другими палестинцами, представляющими интерес. Я полагаю, ее офис познакомит меня с людьми, которыми она сможет гордиться, а не с экстремистами, и я ей очень благодарен. Перед моим отъездом чиновники в офисе Ханан спрашивают, не хотел бы я посетить мавзолей Раиса[президента] Ясира Арафата, первого палестинского президента, похороненного в комплексе Муката недалеко отсюда, и я отвечаю, что это - честь для меня.

Полагаю, до сих пор в этой части мира я веду себя очень правильно, переходя от одного мертвеца к другому: от Масличной горы к Могиле Арафата.

Появляется человек и забирает меня от Сезама к Раису Арафату, чтоб я мог продемонстрировать свое почтение.

Интересно, что солдаты, стоящие здесь на карауле, сказали бы, подумали и сделали, знай они, кто я. Что касается меня, то я сообщаю им, что я немец. "Добро пожаловать в Палестину",- говорят они немцу и фотографируются со мной.

* * *

Фотографии сделаны; я гуляю по улицам Рамаллы, пышного, красивого, богатого города, и тут на мои глаза попадается интересное здание: Исторический музей Дар Захран. Я вхожу. Захран, являющийся основателем и владельцем этого частного музея, вызывается самолично провести меня по выставке, описывающей жизнь палестинцев за последние двести лет. Он наливает мне чашечку кофе и рассказывает историю.

- Кое-кто хотел освободить от христиан Ближний Восток, чтобы продемонстрировать миру, что арабы - закрытое общество, и чтобы западный мир перестал поддерживать Палестину.

- Кто же это?

- Оккупанты.

- Кто они?

- Израиль.

- Как Израиль может это сделать?

- Они использовали пропаганду, распространяя истории, будто правительство убивает местных жителей. Люди слышали это, пугались и уезжали.

Умно. Но почему же христиане уехали, а мусульмане остались? Ведь мусульмане остались, не так ли?

Захрана очень расстраивает мой вопрос. На днях, говорит он мне, радиожурналист брал у него интервью, и этот журналист такого вопроса не задавал.

- А откуда был журналист?

- Из Германии. ARD.

Я ничего не знаю об этом репортере; возможно, он один из тех немецких журналистов, которые аплодировали на пресс-конференции фильма "Садовник". Вопросы, которые я задаю Захрану, это вопросы, которые любой журналист, знакомый с базовым стандартом журналистики, обязан задать. Но они эти вопросы не задают.

Уже поздно, а я должен вернуться в Иерусалим. Рамалла очень близко от Иерусалима, но прежде мне придется пересечь контрольно-пропускной пункт в Израиль, и, по многочисленным сообщениям СМИ, это может занять несколько часов. Когда я добираюсь до контрольно-пропускного пункта, то засекаю время на моем iPhone, чтобы точно знать, сколько часов это займет. Это занимает ровно две минуты и четырнадцать секунд. Я прихожу домой и иду спать, игнорируя кошек.

Благодаря офису Ханан, в ближайшую пятницу я смогу встретиться с "представителем пресс-службы правительства" и ещё с парой людей. Я с удовольствием соглашаюсь.

Поездка из Иерусалима в Рамаллу в пятницу Рамадана - самa по себе приключение. Когда я приезжаю на арабскую центральную автобусную станцию в районе, который арабы называют Баб аль-Амуд (Ворота с Колоннами), евреи - Шаар Шхем (Шхемские Ворота), а большинство остальных - Damascus Gate (Дамасские Ворота), то никаких автобусов не обнаруживаю.

- Где автобусы? - спрашиваю я проходящих мимо.

- Иди прямо.

Центральный автовокзал по случаю Рамадана переехал. Я иду по дороге, иду и иду. Мимо проходит отец с ребенком. Ребенок несет огромную пластиковую винтовку. Думаю, папин подарок. Я продолжаю идти. Еще один ребенок едет на спине своего отца и держит полиэтиленовый пакет. Из пакета торчит дробовик, тоже из пластика. По крайней мере я на это надеюсь.

Я продолжаю идти и вижу большой киоск, где мужчина продает замечательные праздничные подарки: тонны пластиковых пистолетов, винтовок, ружей.

Мгновение спустя, лавируя в бесконечном потоке людей, я сажусь на автобус в Рамаллу. С помощью Аллаха я достигаю Рамаллы и спокойно прибываю в офис доктора Ехаба Бесаиса, "пресс-секретаря правительства" в министерстве информации государства Палестина. После общего голосования Ассамблеи ООН в 2012 году, признавшего палестинское государство, "Палестинская автономия" официально переименованa в "государство Палестина,"- объясняет мне доктор Ехаб. Доктор Ехаб обладает тонной иной информации, которой он хочет поделиться.

- Палестинцы - такая же нация, как и любая другая в мире,- сообщает он. Они имеют тысячелетнюю историю.

- Когда Палестина была основана?

- В Ханаанский период.

- Когда этот народ превратился из ханаанеян в палестинцев?

- Мы должны проверить это у историков - специалистов в области древней истории.

- У вас здесь есть историк?

- Не по пятницам.

Ехаб, возможно, не осведомлен о чем-то, касающемся истории, но что такое "информация", он знает хорошо. И в день поста у этого официального представителя правительства на уме еда.

- Израильтяне переняли фалафель и хумус. Ну скажите, существует хумус в Польше? Израильтяне взяли нашу еду и называют ее израильской едой!

Не знаю почему, но фалафель напоминает мне о культуре. И я спрашиваю доктора Ехаба, который был профессором до прихода в это министерство, как бы он мог определить палестинскую культуру.

- Палестинскую культуру характеризуют толерантность и взаимная связь.

- И в этой толерантной среде, -спрашиваю я его,- христианин, вроде меня не может курить во время Рамадана?

- Здесь речь идет об уважении.

- И такое же уважение было характерно для Рамаллы лет десять - двадцать назад?

- Да.

- А д-р Ханан Ашрауи,- говорю я, знающая Рамаллу лучше нас обоих, была очень удивлена, узнав, что я не смог закурить на улице.

Это потрясает его, ибо означает, что либо он лжец, либо Ханан. Он понятия не имеет, как выкрутиться из этой небольшой проблемы и теряется. Он становится раздраженным и агрессивным. Он расстроен, ужасно расстроен. Он впадает в длинный монолог о совершенно не связанных между собой вещах, не позволяя себя прервать, и в конце сообщает мне, что я ничего не понимаю и что Запад это не более, чем банда обнаглевшего народа.

* * *

Слава Богу, что офис Ханан организовал мне встречу еще с одним человеком, иначе день был бы полностью потерян. Спустя несколько минут в кафе рядом с министерством я встречаюсь с известной палестинской певицей, которую я назову здесь Надия. Она сидит за столиком со своим хорошим другом по имени Халед, поэтом из Газы, который в настоящее время находится в Рамалле.

Во время Рамадана в Рамалле есть несколько ресторанов, открытых для неверующих, в основном туристов, конечно, при условии, что они подают еду подальше от глаз публики, и главный вход ресторана выглядит так, как будто ресторан закрыт. Мы сидим в одном из таких кафе, и Халед рассказывает мне:

- История Палестины начинается четырнадцать тысяч лет назад, в местечке под названием Тулелат аль-Расул, что между Иерусалимом и Иерихоном. Если вы говорите, что Моисей пришел сюда в 1200 году до нашей эры, то это одиннадцать тысяч лет до Моисея. Кто был здесь все эти одиннадцать тысяч лет? Палестинцы! Иеhошуа бeн Нун захватил Иерихон в 1200 году до нашей эры, и кто тогда там жил? Палестинцы. Безусловно! В самой Торе говорится о войнах между израильтянами и палестинцами; он говорит это слово по буквам: палестинцы. До 1948 года BBC в каждой программе новостей называла эту землю Палестиной и людей, ее населявших, палестинцами.

- Я счастлив, наконец кто-то в состоянии точно определить период палестинской истории. Но вот запись из Encyclopædia Britannica по этому поводу: "В 132 император Адриан решил построить на месте Иерусалима римскую колонию Элия Капитолина... Провинция Иудея была переименована в Syria Palaestina (позже называемая просто Palaestina), и, по словам Есебиуса из Кейсарии (История Церкви, книга IV, глава 6), ни одному еврею не было позволено отныне ступить в Иерусалим или его окрестности."

Халед принес тексты песен для CD Надии. Она проигрывает их на своем смартфоне, и я прошу спеть их. Тексты песен на арабском, и она переводит их на английский:

Ночь уносит меня,

И полярная звезда.

Я сильна, я далеко,

И я не вернусь.

Вижу небо и луну я в огне,

Это свет извергающейся боли.

Ночь уносит меня.

- Формально, по паспорту, я израильская палестинка, но я называю себя "Палестинка с оккупированных в 1948 г. земель”.

- В глазах израильского правительства вы израильская арабка, не так ли?

-Да.

Надия, по ее словам, изучала "социальную помощь" в Еврейском университете Иерусалима в течение двух с половиной лет. Она не закончила учебу, сделав перерыв, а затем стала "изучать музыку в течение пяти лет в Иерусалимской академии музыки и танца, где я получила степень в области музыки, специализируясь на вокале."

Она рассказывает мне, что ее учительница музыки, немецкая еврейка, была ей "матерью", но после окончания академии она больше с ней не контактирует.

- Почему?

- Она оккупантка.

Способность Надии отшвырнуть женщину, называемую в течение пяти лет "матерью", в тот момент, когда она в той больше не нуждается, поражает.

Я задаю ей умнейший вопрос из тех, что когда-нибудь ей задавали или зададут:

- Вы когда-нибудь влюблялись в мужчину-израильтянина?

- Нет. Я не могу.

- Почему нет?

- Я палестинка. Это все равно, что еврейка влюбится в немецкого офицера-нациста.

- Вы хотели бы, чтобы палестинцы и израильтяне разрешили свой конфликт, поделив землю на два государства, Палестину и Израиль?

- Нет. Сионизм это расизм. Ведь ясно, что моя страна, моя земля украдены, и теперь они ищут оправдания для этого, изо всех сил стараясь стереть меня отсюда. Израильтяне украли стиль одежды, которую носила моя мать, и назвали его израильским. Они украли нашу еду и называют ее израильской.

Черт побери, почему сегодня все привязались к этой фалафели! Надия, которая живет в Иерусалиме, является гражданкой Израиля и имеет израильский паспорт, сообщает мне, что "жизнь в условиях оккупации" ужасающа и что евреи "чуть не убили мою дочь."

- Что случилось?

Ну, случилось следующее. На днях Надия возвращалась с Западного Берега, а оккупанты поставили заграждение перед въездом в Израиль. Она была в первой линии автомобилей, вспоминает она, в очень жаркий августовский день. При ней была дочь, и ребенок хотел есть, она ещё на грудном вскармливании. Надия умоляла солдат позволить ей просто проехать, но они отказали: "Нет, это контрольно-пропускной пункт." Поскольку младенец плакал, то у нее не было иного выбора, кроме как покормить ребенка в машине.

Почему это является убийством, или почти убийством, находится за пределами моего понимания.

- Минутку. Вы получали бесплатное высшее образование бог знает сколько лет, не так ли? Вы, как гражданка Израиля, получаете медицинскую помощь бесплатно или за символическую плату, вы известная певица...

- Оккупанты должны платить цену за оккупацию: они обязаны оплачивать оккупируемым медицинские расходы, продукты питания и высшее образование,- обрезает она меня.

Я не знаю, какой закон или книга указов говорит, что государство, какое бы ни было, должно оплачивать пять лет музыкальных классов в дополнение к двум с лишним годам факультета социальной помощи своим гражданам, не являющимся евреями (евреи не получают бесплатное университетское образование в Израиле), но если это называется оккупацией, я хотел бы быть оккупированным всю оставшуюся жизнь.

Надия, являющаяся христианкой, вышедшей замуж за мусульманина, обвиняет израильтян и в другом. Ее дети, говорит она, воспитываются как мусульманине, ибо таков израильский закон. Оккупанты диктуют христианке, вышедшей замуж за мусульманина, воспитывать своих детей мусульманами.

Зная, что я немецкий турист, она скармливает мне все, что, она полагает, немецкое брюхо переварит в этот постный день. Но дело в том, что я родился здесь, а не в Германии. То, что она называет израильским законом, на самом деле - закон ислама, но я не возражаю ей. Она говорила с западными журналистами и раньше, и если я оспорю ее, она может усомнится в моих арийских корнях.

Ее ненависть к израильтянам беспредельна, как и у доктора Ехаба. Зачем офис Ханан Ашрауи послал меня к этой паре, для меня загадка. Видимо, эти двое считаются "умеренными" в палестинском обществе. Если это умеренные, спрашиваю я себя, что же такое экстремисты?

* * *

Скоро наступает вечер, и разрешается кушать. Я прошу Надию указать мне хороший ресторан с палестинской кухней, и она привозит меня в своем Опеле в центр Рамаллы. Она показывает на здание через дорогу от нас и говорит, что на пятом этаже есть ресторан, который можно попробовать. Что я и делаю.

Вы можете здесь есть все и сколько угодно. Цена? Восемьдесят девять шекелей,- говорит мне официант. Это дорого,-отвечаю я ему,- слишком дорого для такого, как я. Он сразу понимает, что на самом деле я палестинец, и снижает цену до сорока пяти. Сажусь и начинаю с вкусного холодного куриного супа. Здесь я впервые понимаю, что можно есть куриный суп холодным, после чего двигаюсь дальше к остальным блюдам. Как всякий истинный мусульманин, я постился весь день, и теперь мне нужна вся еда, что есть на земле.

И здесь я получаю ее всю.

Помещение забито мужчинами, женщинами и детьми. Люди, в том числе пожилые женщины в хиджабах, курят кальян и сигареты, а певец исполняет прекрасную арабскую музыку. Когда он поднимается до высоких нот, а это происходит довольно часто, обедающие курильщики вскрикивают в знак одобрения. Они хлопают, они подпевают, они кричат. Oх, как они кричат! Это чертовски красиво. И если это и есть палестинская культура, они могут собой гордиться.

* * *

После употребления немалого количества искусно приготовленной пищи я еду обратно в Иерусалим. В микроавтобусе на Иерусалим людей больше, чем сидячих мест, но никто ничего не говорит. Цена, тем не менее, та же самая. Две палестинки в великолепнейших хиджабах находятся здесь же. Я смотрю на них и удивляюсь, как такая одежда может украсить и сделать людей привлекательными. Да, я имею в виду именно это: эти женщины - просто красавицы.

Это наводит меня на мысль, что мне нравятся палестинцы. Даже не так. Я люблю палестинцев. Это правда, черт возьми. Я могу не соглашаться с тем, что они говорят, но как народ я их просто люблю. Я смотрю на них в этом микроавтобусе и ощущаю, насколько они близки друг другу, даже если они впервые здесь встретились. Здесь братство и теплота, дружелюбие и чувство общности. И, Господи, палестинский хиджаб великолепен. На самом деле. Турецкие женщины должны поучиться у палестинцев, как шить хиджабы.

Сейчас пятница, что означает суббота (в еврейском календаре день начинается вечером). Общественный транспорт не работает, и магазины закрыты.

Доехать с де-факто столицы Палестины до де-факто столицы Израиля занимает несколько минут, но это два мира, отстоящих друг от друга очень далеко. Вы чувствуете это сразу, переезжая из одного в другой. Другая атмосфера. Другой дух. Другая культура. В одном месте Бог не хочет, чтобы вы потребляли еду, в другом - чтобы вы ее покупали. И если вы полагаете, что это различие - не вопрос жизни и смерти, то вам лучше взять билет на первый же самолет отсюда.

Есть один белый по имени Джон Керри с супругой Терезой Хайнц из всемирно известной компании "H. J. Heinz", производящей кетчуп, он нынешний госсекретарь Америки. Керри только что объявил, что через неделю израильтяне и палестинцы возобновят мирные переговоры в Вашингтоне. После переговоров в Вашингтоне он собирается приехать сюда и переезжать туда-сюда, от одного соседа к другому, останавливаясь и здесь и там в шикарных отелях, где всегда есть возможность купить еду и есть ее в какой бы то ни было день и в какое угодно время, и он не намерен открывать для себя, что Ближний Восток сделан из Арье и Надия, а не из кетчупа и майонеза.

Керри, конечно, не единственный искатель мира. Евреи, живущие в Штатах, делают то же самое. Некоторые из них вроде Ирвинга Московица, в то время как другие принадлежат противной стороне. Пришло время c ними встретиться.


Выход Пятый

Американский еврей так сильно любит свою старенькую маму, что желает увидеть ее бездомной.

Това, милая старушка, выросшая в Aмерике, живущая сейчас в Немецкой колонии, приглашает меня к себе поесть на вечер Шабата. Я никогда не говорю нет еде и иду. Това - мама американского еврея, чрезвычайно занятого сбором денег для "Адала" ("Справедливость"), про-палестинской правозащитной организации. Я бы не возражал, если б он собирал деньги для меня, но не думаю, что это произойдет. Как выясняется, он собирает деньги только для целей достойных, и "Адала" - это достойная цель. Что, к черту, за "Адала"? В жизни не слышал об Адала и хочу узнать. Если они столь хороши, может быть, мне стоит занять место в их правлении. Я пытаюсь получить у Товы объяснение, что такое Адалах, но Това не в состоянии много рассказать. Может быть, это тайная организация? Одна идея, что это может быть тайной организацией, разжигает мое любопытство, и я хочу узнать побольше. Слава Богу, что существовал Стив Джобс, изобретший волшебный IPad, который у меня с собой. Я ищу "Адала" на таблете Стива и нахожу несколько интригующих статей. Согласно Haaretz (самой левой ежедневной израильской газетe), законодательные инициативы Адалах включают отмену еврейскогo характера государства Израиль, отмену закона о возвращении (который позволяет евреям диаспоры иммигрировать в Израиль), а также институционализацию права на возвращение (которое позволит "палестинской диаспоре" иммигрировать и потребовать землю). Короче говоря, миллионы евреев отсюда, миллионы палестинцев сюда.

Неплохо для американского еврея, не имеющего лучшего занятия. Единственная проблема заключается в том, что если ему это удастся, его любимая мама станет бездомной.

Стоит ли я мне поднимать этот вопрос в разговоре с Товой? Пока не знаю. Прежде всего дайте мне посмотреть прогресс на пищевом фронте.

Рени, хорошая подруга Товы, тоже сидит за столом. Обе соблюдают субботу, едят только кошерное, ходят в синагогу и ежедневно молятся.

Еда на столе Товы "здоровая", т.е. натуральная и невкусная. Как правило, для меня это признак того, что хозяин является интеллектуалом. Является ли Това таковой? Время покажет. Между тем, я с трудом пытаюсь проглотить пищу. Могу гарантировать, что уличные кошки на моем заднем дворике покусали бы меня до смерти, попытайся я дать им такую еду.

Пока я борюсь с едой, Това начинает разговор. Она спрашивает меня о людях, с которыми я встретился к этому моменту. Должен ли я рассказать ей об Арье? О Ципоре? Нет. Ее дитя любит палестинцев, поэтому я рассказываю ей о двух палестинцах, с которыми я только что встречался: о Надии и Халеде.

Она просит, чтобы я рассказал ей, что они мне говорили. Я рассказываю.

- Видимо, вам повстречались необразованные мусульмане-фанатики.

Я говорю ей, что Надия не мусульманка, не говоря уж о фанатичной мусульманке, и что у нее за спиной довольно много лет высшего образования.

- Это не может быть правдой. Они в Рамалле так не говорят.

Должен ли я рассказать ей, что Надия на самом деле из Иерусалима и гражданка Израиля? У Товы будет сердечный приступ, и я решаю не добавлять никаких подробностей.

Когда подана другая порция еды, я узнаю, что у обеих дам большие академические заслуги, и мне кажется, они не привыкли к тому, чтобы их мнению бросали вызов. Когда я пересказываю Тове рассказ д-ра Ехабa, и она снова отвечает, что "Это не может быть правдой," я вспыхиваю.

- Това, говорю я,- интеллектуалы, отказывающиеся признавать факты, хуже идиотов.

Не могу поверить, что мои губы только что произнесли эти слова. Това тоже не может в это поверить, и напоминает мне, что я здесь только гость.

Я понимаю намек как то, что должен заткнуться. Но я этого не делаю.

Я выздоравливающий интеллектуал, Това. Я родом оттуда же, откуда и вы, из университета, и я думаю, что ни одну идею нельзя отвергать без доказательства, прежде чем она высказана и исследована. Это то, чему нас учили в академии, не так ли?

- Что такое "выздоравливающий интеллектуал"?

Тоби не схватывает мысль, но Рене хохочет.

Това все ещё не понимает, и Рене пытается ей объяснить: "Это как выздоравливающий алкоголик". Това: "В Рамалле люди не говорят так! То, что вы говорите, это обобщение. Вы просто обобщаете!"

Почему "В Рамалле люди не говорят так!" - не является обобщением, я не знаю. Спорить с ней - пустая трата времени, но я не могу остановить себя и задаю ей еще один вопрос.

- Това, когда вы в последний раз побывали в Рамалле?

- Никогда не была там.

Уходя из дома Товы я спрашиваю себя, существовали ли такие люди, как она, в Израиле моей юности? Почему я их не помню?


Выход Шестой

Израильский солдат задерживает президента Барака Обаму.

Офис президента Израиля, сообщает мой IPad, только что выпустил захватывающее сообщение. "Президент Шимон Перес,- говорит оно, даст в своей резиденции обед в честь праздника Ифтар по случаю окончания Рамадана. В обеде примут участие ведущие мусульманские деятели Израиля, в том числе имамы, руководители общин, послы, главы муниципалитетов, добровольцы национальной службы и общественные деятели."

"Президент Перес выступит на обедe с речью, в которой он передаст приветствие по случаю Рамадана мусульманам Израиля и всего мира. Во время своего выступления президент Перес коснется возобновления мирных переговоров между Израилем и палестинцами".

Естественно, такой человек как я должен быть среди ведущих мусульманских деятелей и иностранных послов.

Я добираюсь в резиденцию президента так быстро, как только могу.

Когда вы входите в резиденцию президента и проходите регистрацию в комнате охраны, то чуть ниже кондиционера вы видите висящие на стене фотографии Обамы и Переса. Можно видеть, как они вместе идут, вместе на что-то глядят и вместе стоят возле автомашины. Интересно, повесил ли Обама такие же фотографии на стенe в Белом доме.

Я прохожу через эту комнату и иду присоединиться к присутствующим здесь ведущим мусульманским деятелям. ”Сегодня пост заканчивается,- говорит членам прессы чиновник,- в 7:41 вечера". Это напоминает мне об ортодоксальных евреях, считающих минуты до конца поста Йом Кипур. Конечно, это резиденция президента Израиля, поэтому мы говорим о Рамадане, а не о Йом Кипуре.

Люди из прессы занимают предназначенные им места. А всех остальных приглашают сесть за столы, на которые будет подан президентский обед.

Я осматриваюсь, интересуясь, за какой стол прокрасться, чтобы никто не велел мне встать. Слева от меня стол с пожилыми; справа от меня стол с высокопоставленными офицерами, по крайней мере я так думаю,- группа закаленных мужчин, одетых в форму с блестящими металлическими штучками на плечах.

Надо ли мне сесть с мускулистыми мужчинами или с благоразумно мыслящими?

Серьезная дилемма.

Нет, не спрашивайте меня, почему я думаю, что старики мудры- это то, чему меня учили, когда я был ребенком, и это до сих пор засело в моем мозгу.

Мой мыслительный процесс внезапно прерывается новым событием: указом Кади, говорят нам, Ифтар в Иерусалиме начинается в 7:49. Ого.

Должно быть, этот кади из Меа Шеарим. Им нравится быть святее святых.

Наконец, 7:49, наступает время, когда разрешается есть, и я решаюсь сесть с командирами. Мудрость хорошо, но сила лучше.

Говорит Перес на иврите. "Этот дом также и ваш",- произносит он. Он очень мил, этот девяностолетний старик, думаю я про себя. Никогда не устает и всегда улыбается.

Потом он заговорил о мирных переговорах: "Я знаю, есть люди, которые говорят, что из этого ничего не выйдет, но я утверждаю, что выйдет. Террористы, желающие причинить нам вред, причинят вред самим себе. Мне хочется похвалить двух лидеров, решивших возобновить переговоры. Моего друга Махмуда Аббаса... и премьер-министра Израиля.

Интересно, что он использовал термин "друг" только для палестинца.

"Мы здесь - взрослые люди, и я знаю, что временами возникнут трудности... но у нас нет никакой альтернативы миру."

Тут не взрослые. Тут высокопоставленные офицеры.

"Все мы были созданы по образу Элокима [так в оригинале]." Интересно, что Перес использует термин ортодоксов, ссылаясь на Бога. Упоминание Бога им запрещено; и в то время как Бог на иврите Элоhим, ортодоксы заменяют h на k. Почему? Бог его знает.

Перес продолжает говорить. Вот одна из его блестящих строчек: "Нет иной истины, чем истина мира."

Люди вокруг меня едят. В конце концов, это же президентский обед. Я разговариваю с большими фигурами, сидящими за моим столом. Слева от меня, как я выясняю, врач в тюрьме Мегидо для антигосударственных преступников. Рядом с ним - староста маленькой деревни. Остальные более или менее то же самое и, за одним исключением, все за этим столом черкесы, а не арабы. Араб здесь - мужчина в гражданской одежде, являющийся специалистом по компьютерной безопасности.

Я перекидываюсь с ним несколькими словами. Ладят ли арабы и евреи в этой стране?

- Ни в коей мере.

Он должно быть, шутит. Здесь же "ведущие мусульманские деятели", пусть и не за этим столом; и если арабы и евреи не ладят, почему же они здесь?

К моему стыду, я не могу распознать здесь важных лидеров и прошу окружающих указать мне ведущих мусульман и послов. Но и они не могут. Если здесь и есть какие-либо ведущие мусульманские деятели, прихожу я скоро к выводу, то это черкесы за моим столом.

Люди на этой встрече, многие из которых знают друг друга, предводители общин размером с дом Ципоры на кладбище. И даже с общинами таких размеров не все столы заняты.

Я смешиваюсь с толпой. Я хочу увидеть что-нибудь ещё, говорю я себе. Я подхожу к одетому в костюм молодому человеку и заговариваю с ним.

- Как вас зовут?

- Обама.

- Простите?

- Я прибыл сделать мир,- поучает он меня,- но был остановлен на контрольно-пропускном пункте.

Кого президент Перес приглашает на свои вечера? Этот парень, должнo быть, свихнувшийся человек или комик, хотя, возможно, и то, и другое. Когда я его спрашиваю, он признается, что является "единственным арабским комиком". Вернувшись за свой стол, я снова заговариваю с арабом.

- Неужели жизнь на самом деле так плоха?

- Я не хочу говорить на эту тему, но да.

- Вам бы хотелось уехать из этой страны?

- Ни за что! Они [евреи] хотят вынудить меня, но я не уеду!

- А если бы они хотели, чтобы вы остались?

- Я бы улетел первым же самолетом.

Он говорит мне, что хочет свободы, как у европейцев, и хочет переезжать из одной страны в другую так же, как это делают европейцы. Я спрашиваю его, изучал ли он историю и помнит ли, какие реки крови были пролиты там только в прошлом веке.

- Если бы люди в этом районе земли пролили столько крови, как в Европе лишь за последнее время, то на Ближнем Востоке к настоящему время не существовало бы ни одного человека. Он смотрит на меня с огромным изумлением, и так же смотрят на меня все остальные мусульмане. Помните ли вы, спрашиваю я его, что до 1989 граждане не могли переехать с одной стороны Берлина на другую? За столом молчание.

После явных колебаний компьютерный специалист нарушает тишину.

- Я никогда не думал об этом, но вы правы.

Я подхожу к Шимону Пересу, чтобы пожать ему руку и сказать ему, как хороша его речь. А что еще я могу ему сказать?

- Откуда у вас такой хороший иврит? - спрашивает он меня.

Я начинаю выбираться отсюда. И думаю: даже в эту особенную неделю начинающихся мирных переговоров, даже этот вызывающий восхищение всего мира еврей не смог собрать большего калибра арабских лидеров, чем "Обама", чтобы те присутствовали на его обеде. В саду президента есть фрагмент камня с надписью "с южного входа на Храмовую гору", и датой "первый век до н.э." Но д-ра Ханан, чтобы его увидеть, здесь нет, и нет ни Ехаба, ни Халеда. Только Обама. Что случилось с этой страной, пока я отсутствовал? Даже ее президент - всего лишь глубоко заблуждающийся человек. У меня появляется идея: собрать со столов косточки для бродячих кошек. Я возвращаюсь, но столы уже очищены.


Выход Седьмой

Юный белый еврей не хочет жениться на юной черной еврейке. Немецкие подростки не прочь посмотреть, как в евреев бросают камни. Солдат едет девять часов, чтобы встретиться с погибшим товарищем.

Теперь, слегка ощутив вкус израильской политики, я двигаюсь на север, в Хайфу и ее окрестности. Моя первая остановка в молодежной деревне для детей-сирот, Ямин Орд, неподалеку от Хайфы. Я надеюсь, что они заблуждаются в меньшей степени, чем израильский президент.

Для начала я встречаюсь с Хаимом Пери, директором и основателем "Образовательной Инициативы Ямин Орд". Отец и мать Хаима были немецкими евреями, "Yekkes." Во время Второй Мировой войны, в 1941 году, его мать работала на сборе яблок в палестинских садах и узнала, что произошло с ее семьей в Германии, только после рождения Хаима. Это вызвало у нее психическое расстройство, от которого она так никогда и не оправилась.

Если вам интересно, что такое Yekke, вот вам пример: моя бабушка со стороны отца родом из Берлина, прозванная "длинноногая белокурая шикса" пользовалась немецким языком, чтобы запоминать слова на иврите. Например, Тода Раба, что на иврите означает "спасибо" моя бабушка запоминала как Toter Araber, означающее "мертвые арабы".

Ямин Орд - не обычная школa-интернат. Он больше похож на поселок, чем на школу, и все же - это школа-интернат.

Хаим - человек религиозный, но, как и следует ожидать от сына Yekkes, у него свой взгляд на вещи. По его словам, "Самые богобоязненные люди - это атеисты". Пойди разберись.

- Этот поселок - прекрасная идея,- говорю я ему.

- Скажите, если бы вы не были сыном Yekkes, у вас бы родилась такая замечательная идея и такой взгляд на вещи, каким вы ныне обладаете?

- Позвольте мне ответить. Все, что возникло в этом обществе, было начато немецкими евреями.

Рахели - молодая эфиопка, член здешнего персонала, живая, умная молодая женщина, любящая говорить dugri (напрямик). На вопрос, есть ли расизм в израильском обществе, она отвечает: "Да, есть. Это не тот расизм, с которым имеет дело Америка. Здесь не убивают негров. Но расизм в нашем обществе, безусловно, существует”.

- Как вы с этим справляетесь?

- Я говорю своим ученикам: Мы не изменим свою черную кожу. Они не изменят свою белую. Физически мы выглядим по-разному. Независимо от того, что бы вы ни делали, чтобы изменить общество, цвет не изменится. Живите с этим.

- И эта небольшое напутствие помогает?

- Я говорю ученикам: в сутках есть двадцать четыре часа. Никто не добавит вам больше часов в день, и никто не отнимет какие-то часы у вас. Эти двадцать четыре часа принадлежат вам, делайте с ними, что можете. Если вы потратите их на то, чтоб жаловаться, вы за это поплатитесь. Вы можете сделать из себя, что пожелаете, но вы должны делать это.

Я встречаю мальчика, внука одного из белых добровольцев, работающих здесь, и начинаю с ним играть. Мы нравимся друг другу, мы вместе смеёмся, и через какое-то время я задаю ему пару глупых вопросов. Один из них такой.

- Когда ты вырастешь, ты хотел бы жениться на женщине-эфиопке? Я мог бы для тебя подобрать подходящую. Хочешь, чтобы я это сделал?

- Нет.

- Почему нет?

- Нет.

- Почему?

- Потому что.

- Ты думаешь, черные люди хорошие?

- Нет.

- А что в них плохого?

Ребенок ловит взгляд своего старшего брата, который показывает ему жестом заткнуться, и замолкает.

Меня всегда поражает, как это тяжело - одному народу не дискриминировать другой.

                                        ***

Время двигаться дальше, в Хайфу. Фильм "Садовник", политкорректный до того, до чего только политкорректность может дойти, разрабатывает ту же черно-белую концепцию, с которой я только что столкнулся. Там, в этом в фильме, снятом иранцем любителем Израиля, есть нежная белая женщина и черный грубоватый мужчина. "Садовник" снимался в Бахайском саду в Хайфе, и это моя первая остановка в городе. Сады Бахаи.

Я иду через очаровательный сад, поднимаясь вверх по лестнице, ведущей к усыпальнице. Она в данный момент закрыта, и на ступеньках перед ее воротами сидят четверо молодых людей. Это Мо, Селина, Бирте и Марвин. Двое из них только что закончили среднюю школу, двое других - после окончания колледжа, все они немцы.

Они находятся в двухнедельном путешествии по Израилю, были в Тель-Авиве и Иерусалиме, а теперь приехали в Хайфу. В Иерусалиме, вспоминают они, они видели, как в Старом городе арабы в течение двух часов бросали камни в евреев, а затем появились израильские полицейские "с оружием и на лошадях". Израильтяне ведут себя жестоко,- говорят они,- сначала полиция должна была "поговорить с ними", а не применять силу. Интересно, что они не высказывают ни единого слова критики против камнеметателей.

- Кто-нибудь из вас изменил свое мнение об Израиле теперь, когда вы здесь?

Мо говорит мне, что он увидел "большую агрессивность с еврейской стороны", нежели себе представлял.

- Что вы имеете в виду?

- Еврейские солдаты с оружием в местах моления!

- Но что бы было с евреями, не покажись полиция с пистолетами?

- Не знаю. Независимо от того, что могло бы произойти с евреями, получил бы кто-то травму или был убит,- говорит он,- евреи должны принять эти камни.

По крайней мере, он честен.

Селина раньше думала, что конфликт между арабами и евреями решить легче, для нее это было черно-белым, но, побывав здесь, она поняла, что все не так просто.

Бирте считает, что "вы не можете просто прийти в страну и выбросить отсюда народ", как это сделали евреи, и она почувствовала это, находясь здесь. Я полагаю, она говорит о 1948г., когда было основано еврейское государство, задолго до ее рождения, и, скорее всего, до рождения ее родителей. Как, интересно, ей удалось "это почувствовать"?

- У меня былa хорошая учительница в школе, и она преподавала нам это.

Я пришел посмотреть черно-белую картину - и получил немцев.

                                        ***

До Хайфского университета можно добраться на такси, и я еду туда. Фаня Оз-Зальцбергер, дочь известного израильского писателя Амоса Оза, - профессор истории на факультете права в этом университете. Фаня - дама с хорошими манерами; она заказывает в столовой университета холодный напиток для гостя, и как только мы зажигаем сигареты и начинаем прогонять дым через легкие, завязывается обсуждение важнейших вопросов, типа: Что такое еврей?

Израильские законодатели десятилетиями пытаются решить этот вопрос, но до сих пор не имеют никакого понятия. Фаня имеет.

- Для нас, имеется в виду, евреев, важна родословная не по крови, а по тексту.

- И это самое главное в определении еврея?

- Да.

- А для палестинцев такое определение подходит? Я понятия не имею, почему задаю этот вопрос. Слово "палестинцы" было вбито в мой мозг столько раз с тех пор как я приехал сюда, что я должен высвобождаться от него в разговоре. Удивительно, но Фаня отвечает на мой вопрос, как если бы он был наиболее логичным.

- Они нет. Они похожи на любую другую нацию.

Фаня гордится своим народом и ее культурой. "Израиль является величайшим экспортером смысла в этом мире; и мы являемся таковыми со времен Иисуса. Наша земля доказывает, что размер не имеет значения."

Фаня не останавливается на этом, а продолжает: "Это место работает, как магнит и еще как излучающий радиоактивный элемент. Зовите это мистикой. Я не знаю, что это такое. Подумайте о крестоносцах: зачем рыцари оседлали лошадей и явились сюда? Почему пророк Мухаммед явился сюда, в Иерусалим? Чтобы взлететь на небо? Почему евреи вернулись сюда снова? Здесь есть какие-то силы, назовем их магнетизмом и радиоактивностью. Это место притягивает энергию и испускает ее."

Фаня звучит как-то свежо, согласны вы с ней или нет; и я слушаю. "Это место самое плотное в мире с словесной, понятийной, точки зрения. В десяти километрах отсюда - Армагеддон. Целые библиотеки встроены в любую точку этой страны. Эта текстуальная плотность - смысл этого места.

"Евреи и арабы убивают друг друга. Арабы сами убивают друг друга. Но евреи сами не убивают друг друга, они только кричат друг на друга. Это потому, что евреи созданы из слов - слов, которыми заполнены книги, слов, населявших эти книги в течение двадцати пяти сотен лет."

Это не совсем верно. Бывший премьер-министр Ицхак Рабин умер от пули еврейского убийцы. Сионистский лидер Хаим Арлозоров, скорее всего, погиб от рук еврейских убийц. Журналист раввин Яков Исраэль де Хаан был убит Хаганой (военизированной еврейской организацией до создания государства), вероятно, по приказу Давида Бен-Гуриона, первого премьер-министра Израиля. И, конечно, была Альталена, на которой девятнадцать евреев были убиты другими евреями.

Но, безусловно, эти цифры ничтожны по сравнению с другими нациями. И Фаня продолжает очерчивать свою мысль.

"Мне нравятся многие античные греческие книги больше, чем большинство еврейских источников. Но ни одна другая нация, кроме евреев, не заставила своих детей ходить в школу, начиная с трех лет."

Я никогда не думал об этом, хотя должен бы был. Когда Фаня произносит это, она чудесным образом возвращает меня в детские годы. Я начал изучать иудаизм в нежном трехлетнем возрасте.

Я покидаю Фаню, одну из немногих встреченных мною интеллектуалок, заставивших меня задуматься, и брожу по улицам Хайфы, городу, мирно населенному как арабами, так и евреями. Хайфа производит на меня впечатление непринужденного, красивого и спокойного города, но слишком жаркого. Я скучаю по Иерусалимской погоде. Нет, не скучаю, а нуждаюсь. Я сажусь на автобус до столицы как евреев, так и арабов, и помещаюсь на единственное свободное место, рядом с солдатом с автоматом.

                                        ***

Я представляю себя просто по имени - Тувия. Ему нравится имя, и он открывается мне.

Ему разрешили покинуть базу на полтора дня, и сейчас он по пути домой в Иерусалим, где мама с папой не могут дождаться увидеть его и перекормить до смерти. Он служит на ливанской границе, и к данному моменту уже какое-то время в дороге. Если точно, то девять часов. Если вы вычтите из его полутора дней поездку туда и обратно и время на сон, в действительности остается всего несколько часов.

До перевода его части на ливанскую границу он служил в Хевроне.

Я спрашиваю, изменились ли его политические взгляды после службы в Хевроне и на ливанской границе.

- Да. Я стал правее. Стоять на контрольно-пропускном пункте нелегко. Вы не знаете, что произойдет в любой момент. Каждый день, почти каждый день, они [палестинцы] посылают своих десятилетних, а то и моложе детей подбегать к блокпосту и бросать в нас камни. Что вы можете сделать с ребенком? Вы не можете воевать с детьми. Родители учат своих детей,- иногда я слышу уроки в соседней школе - ненавидеть евреев. Это не вина детей, но это дети, те, кто бросают камни. Я это вижу, я это слышу и сдвигаюсь вправо. Когда вы стоите на контрольно-пропускном пункте, рано или поздно вы меняете свои взгляды, даже если вы были леваком. Вы чувствуете ненависть и знаете, что никаких шансов на мир нет.

Я полагаю, вы гордый сионист.

- Я не сионист. Когда я закончу службу в армии, я думаю уехать из Израиля и обосноваться в Бруклине. У меня есть родственники в Америке.

- Зачем же тогда вы служите в армии?

- Пока я рос и был ребенком в Израиле, кто-то защищал меня здесь. Теперь моя очередь защищать детей.

- Как там жизнь на границе?

- Скучно. Опасно.

- Вы спите в палатках?

- В палатках? Если бы мы жили в палатках, мы бы уже были трупами.

- Опишите жилищные условия.

- Мы живем в крепости без единого окна. Очень жарко. Жарко. Жарко. У меня в комнате работает три вентилятора, чтобы иметь хоть каплю воздуха.

- Чем вы заняты, когда не в крепости?

- Я не знаю, разрешено ли мне об этом вам рассказывать.

- Да, да, разрешено!

Он делает паузу и думает. Я улыбаюсь ему, и он продолжает:

- На границе мы смотрим на них, а они смотрят на нас, и ничего не происходит. Иногда я скучаю по Хеврону, потому что там что-то происходило постоянно, даже если события были неприятными. То арабские дети швыряли камнями, то взрослые леваки. Они тоже клянут солдат. Кое-кто из них - евреи, другие - нет. Но, по крайней мере, мы не прятались в темноте, как на ливанской границе, не зная, что случится, и случится ли вообще.

Да, конечно, это тоже опыт. Люди из всех слоев общества- в одной крепости, в одних комнатах. В армии у меня появились друзья, которые бы не возникли в ином случае. Эфиопы, русские, всякие. Богатые и бедные, образованные и не очень. Мы познаем друг друга в трудных ситуациях и становимся братьями. Служба в армии дает понимание, что мы все одинаковые. И этому я очень рад.

- Какая у вас в армии зарплата?

- Я в боевых частях, и мы получаем больше других.

Говорят, их зарплата € 150 в месяц.

Этa огромная сумма, "больше, чем у других", уходит на сигареты и спиртное.

- Когда я получаю выходной, я выхожу и пью. Просто, чтобы очистить голову. В противном случае, очень трудно.

Когда автобус приближается к Иерусалиму, я слышу, как он говорит в сотовый своему другу или родственнику: ".. Я буду на кладбище утром". После того, как он отключает телефон, я спрашиваю его, кто умер.

Он продолжает говорить со мной о выпивке, и если бы не телефонный звонок, я бы не знал о погибшем. Он ехал всю эту дорогу, чтобы посетить умершего друга. Этого парня зовут Ариэль. И Ариэль никогда не покинет своего мертвого товарища солдата. Ведь вы не можете забрать с собой кладбище.

                                        


Выход Восьмой

Американская еврейка находит еврейское либидо, а израильский эксперт в области Библии не может процитировать Книгу Исайи.

Теперь, когда я позволил себе покинуть de facto столицу Израиля и Палестины, съездив в Хайфу, настало время, чтобы набраться храбрости и посетить Тель-Авив, культурную столицу Израиля.

Отель. За окном моей комнаты - пляж. Я смотрю на него и вижу огромные щиты, провозглашающие, что спасателя нет на месте и плавание и купание запрещены. И я с изумлением вижу сотни людей, не обращающих внимания на все эти знаки.

Что касается меня, то я иду на встречу с Раном Рагавом, самым известным в Израиле пиарщиком, представляющим богатейших и известнейших личностей Израиля. Он и сам по себе весьма известен в качестве телеведущего. У него замечательный офис: стены, увешаны дорогими картинами, полы уставлены бесценными произведениями искусства, и мы болтаем. Ран говорит мне, что движущей силой израильского народа, его кредо, является "Выживание".

Ран, являющийся "Почетным консулом Маршалловых островов в Израиле",- не спрашивайте меня, как он заполучил себе этот титул,- знает свой народ лучше многих.

Выживание.

С этой единственной целью в голове евреи этой страны насадили деревья в пустыне, возвели небоскребы на болотах и с нуля создали одну из сильнейших армий мира. Это место, называйте его Израиль или Палестина, представляло собой смесь пустынь и болот до того, как Musulmänner из Освенцима-Биркенау появился на его берегах [Musulmänner - сленг, обозначавший в концлагерях изможденных людей, переставших сопротивляться и покорно ждущих отправки в газовую камеру]. Евреи Израиля, чьим обиталищем был концлагерь, поднялись на сорок девятые этажи элитных тель-авивских квартир. Эти люди, в Треблинке поддерживающие свое существование чашкой грязной воды в день, лижут вкуснейшее мороженое, глядя на закаты. Этот народ, написавший Библию, теперь автор самых передовых технологий в мире.

Я сижу за обедом с американской еврейкой, и она говорит мне, что только что открыла скрытый смысл Израиля. И что же это? Секс. Ага. Она заметила,- сообщает она, - что приезжая в Израиль, она ощущает вокруг "сексуальное напряжение". Не знаю точно, но наверное, израильские мужчины с ней флиртуют, и она возбуждена.

Я выхожу посмотреть на сексуальных обитателей Тель-Авива.

Я иду в сторону бульвара Ротшильд, где обедают, развлекаются и работают либеральные ашкеназские богачи. Здесь вы найдете рестораны, предлагающие полезные напитки, соответствующие вкусу и философии еврейских любителей мира - как правило, по буйным ценам. Пока я брожу, мне интересно убеждаться, что самые левые на этой землe являются также и самыми богатыми. Как это работает и почему, для меня загадка.

                                        ***

Когда я жил в этой стране, профессор Ишиягу Лейбович, ортодоксальный еврей, учившийся в Берлинском и Базельском университетах, преподавал в Еврейском университете и был самым левым из известных мне людей; и я ходил слушать его лекции. Он обладал острейшим языком и самым блестящим умом, который я знал, и мне интересно, похожи ли на него сегодняшние израильские левые.

На следующий вечер я сижу с группой левых интеллектуалов- профессоров университетов и тому подобное, за ужином в довольно дорогом ресторане и разговариваю с самой красивой женщиной в компании, представленной как "политический психолог". Первое, что она мне сообщает, это: "Я либерал, супер либерал и атеист." Когда подходит официант, она заказывает кафе латте, но такая интеллектуалка, как она, не может заказать кофе с молоком, не сделав его безвкусным. Ее латте, просит она официанта, следует сварить с кофе без кофеина, с обезжиренным молоком и подать в прозрачном стекле.

Она сообщает мне, что ее специализация - религиозные экстремисты, в основном поселенцы. Авторитетно и уверенно она заявляет, что поселенцы -идиоты. И когда я ее спрашиваю, читала ли она что-либо из их литературы, просто чтобы убедиться, что они "патентованные дурни", она отвечает, что ей не надо этого делать, ибо она читала многих критиков, цитирующих поселенцев, и этого более чем достаточно.

В дополнение к ее опыту в области поселенцев, она сообщает, что является экспертом по иудаизму, который она классифицирует как «языческую религию". И тогда я спрашиваю, изучала ли она когда-нибудь иудаизм,- вопрос, заставляющий ее сердито поднять голос. В течение многих многих лет,- выкрикивает она усомнившемуся в ее высоком статусе,- она изучает иудаизм вновь и вновь, и вновь. Я зажигаю сигарету, делаю пару затяжек, смотрю на нее и спрашиваю:

Это самый базисный вопрос, какой только можно задать изучающему Библию, и тот обязан ответить даже во сне. Но я выясняю, что эта дама не имеет об этом понятия. Какое видение? Что за Исайя?

Мне становится нехорошо от ее невежества, но все за столом утверждают, что у меня, вне всяких сомнений, просто не хватает умственных способностей понимать более высокие концепции. Они бомбардируют меня суперумными терминами, не имеющими смысла, пока я потягиваю свой Chivas Regal и вспоминаю одного из моих любимых рабби из старых времен, гения, по любым меркам, говорившего: "Тот, кто не может объяснить свой тезис простыми словами, не имеет тезиса."

Да, эти профессора не Ишиягу Лейбович, они не достойны даже ему прислуживать.


Выход Девятый

Человек, изобретший три слова: Na Nakh Nakhman,- изменяет страну.

На этой земле есть люди, знающие книгу Исайи и многие иные книги, и следующим утром я решаю провести несколько часов с ними. Это ультра-ортодоксальные жители города, именуемого Бейт Шемеш. Там живут, как мне сказали, самые богобоязненные жены избранного народа. Тамошние женщины известны как "Талибан", потому что они носят одежды более "скромные", чем благочестивейшие из саудовских дам. Женщина - "мусорный бак", увиденная мной в Меа Шеарим на самом деле живет в Бэйт Шемеше , сказали мне.

Я добираюсь туда быстрее орла.

На улице, кажущейся мне главной в Бейт Шемеше, я встречаю группу хасидов, выглядящих весьма скучающими.

- Вы женаты? - спрашиваю я одного из них.

- Да.

- Ваша жена - прекрасная женщина?

- О, конечно.

- Можете ли вы назвать мне две плохие черты ее характера, которые на самом деле вам не нравятся?

- У моей жены есть только достоинства.

- А как насчет вашей жены? - спрашиваю я другого, как будто это меня касается.

- У нее есть только одна плохая черта- она обладает только хорошими чертами.

Я расхохотался.

Каким образом эти евреи обладают таким прекрасным чувством юмора, в то время как у остальной части израильского общества, сравнительно с ними, чувства юмора вообще нет?

Я иду дальше и встречаю Йоэля - члена секты, известной как реб Ахрелах (последователи рабби Аарона), одетого в характерное для своей общины серебристое пальто, и болтаю с ним о текущей политике.

- Что вы думаете о мирных переговорах (между арабами и евреями)?

- Вы должны спросить у рабби, у меня нет своей точки зрения.

- Я не прошу у вас религиозное постановление, я спрашиваю вас, что вы думаете.

- Что я думаю? Что тут думать? Согласно еврейскому закону, евреи не должны сражаться с язычниками. Мы не должны воевать с арабами! Но, мир? Никогда не будет мира. Язычники не любят нас и никогда не будут любить. Какой мир? Мир - это сон.

- Позвольте мне задать вам еще один вопрос. Я пришел сюда посмотреть на еврейских талибок, но не вижу их. Они живут здесь или нет?

- Здесь у нас их лишь около двадцати. Они не живут в одном месте, а встречаются друг с другом и делают, что захотят. Есть постановление рабби, осуждающее их.

- Из-за паранджи, никаба?

- Нет, нет. Если они хотят одеваться во все черное, пусть, это не проблема. Проблема состоит в том, что они сами решают, что разрешено делать, а что запрещено, и они не прислушиваются к своим мужьям. Муж для них - просто вещь, а это против иудаизма. Жены должны следовать за своими мужьями.

Ого. Этот парень, хоть он и пытается разыграть смиренного, на самом деле учитель этой общины. Может быть, он научит меня парочке вещей, думаю я про себя.

В Израиле появилась какая-то новая вещь, уникальная, которую я не замечал ни в других странах, ни в Израиле в прошлом. Повсюду в Израиле появилась надпись на иврите, изображенная практически на всех доступных стенах: "На Нах Нахма Нахман Меуман", связанная с рабби Нахманом из Бреслава, скончавшегося около двухсот лет назад.

- "Нанахс" - не настоящие хасиды, они просто мешугенес (сумашедшие). Эти лентяи не любят учиться. Вместо этого они проводят дни и ночи, объясняя людям, что надо быть все время счастливыми и весь день танцевать. Это ненормально, это несерьёзно.

"Нанахс" - слово, которое я слышу впервые. "Мешугенес" означает на идише и иврите "идиоты". Как началось это движение Нанахс?

- Вы не знаете?

- Нет.

- Это начиналось много, может тридцать лет назад нормальным парнем, никаким не Нанахс. Но он был проблемным: грустил все время, был больным человеком, и никто не мог ему помочь. Однажды один из его друзей решил что-то с этим сделать. Он взял листок бумаги и написал на нем: "Тот, кто произносит слова "На Нах Нахма Нахман Меуман", будет счастливым и здоровым". Затем он добавил строчку: "Эта записка упала с неба" - и вложил записку в книгу, которую, он знал, больной прочитает, и ушел. Когда позже грустный, больной человек открыл книгу и увидел записку, то посчитал, что это на самом деле, послание с небес. Он последовал тому, что предлагают небеса, и весь день повторял это Нанахс, и это помогало. И с тех пор он счастлив и здоров. Вот такая история.

Американцы придумали Макдоналдс и Кока-Колу, израильтяне изобрели компьютерные чипы и Нанахс. Удивительно, как эти две страны уживаются?

                                        ***

Обычно, приезжая в новое место, я стараюсь попробовать местную пищу И это именно то, что я намереваюсь сейчас сделать, но тут я сталкиваюсь с серьёзной проблемой: нет ресторанов. Харедим Бейт Шемеша не ходят в рестораны, потому что считают, что рестораны от дьявола. В конце концов, в ресторанах мужчины и женщины могут встретиться, и в результате у мужчины, не дай Бог, может случиться эрекция, пока он вгрызается в цыплячью ножку, глядя на талибку.

В дополнение к политике "Ресторанов нет" у этих людей имеются свои собственные автобусы, где мужчины сидят в передней части автобуса, а женщины - сзади. Именно таким разделением на секции Бог явил им, что мужчины не должны пялиться на соблазнительные существа, известные под именем женщины, и развлекаться греховными мыслями.

“Эгед”, израильская система общественного транспорта, функционирующая на большинстве территории страны, работает также и в этом городе, но не делит свои автобусы на секции.

Я гуляю в поисках места, где можно было бы купить печенья, раз нет ресторанов, когда замечаю впереди на дороге полицейский автомобиль, блокирующий движение.

- Что случилось? - спрашиваю я проходящего мимо хасида.

- А, это? С той стороны улицы автобус Эгеда забросали камнями.

- Почему?

- Забросали камнями. Бывает иногда.

- Палестинцы?

- Нет. В Бейт Шемеше у нас нет арабов. Здесь только евреи.

- Почему же автобус забросали камнями?

- Потому что автобус был не наш, кошерный, а принадлежал сионистскому правительству,- отвечает он, как будто это придает нормальный смысл происшедшему. Но для меня это звучит странно, и я подхожу к полицейской машине, внутри которой сидят полицейские, пьют кофе и играют своими смартфонами. Они приказывают мне отойти, и я показываю им свою пресс-карту. Но полицейский по имени Лиран нисколько не впечатляется: "Я не обязан и не собираюсь тебе ничего говорить. Пошел к черту."

- И таким образом вы собираетесь общаться с прессой?

- Каким? Что я сказал? Я ничего не говорил.

По-моему, это хамство, и проходящая мимо хасидка говорит мне: "Напиши об этом! Люди должны знать, как сионистские полицейские говорят и ведут себя. Люди не знают. Они унижают нас все время. Теперь в этом районе не будет никаких автобусов в течение нескольких часов. Они наказывают нас за действия одного сумасшедшего. Напишите об этом!”

Я звоню главному инспектору, пресс-секретарю полиции Мики Розенфельду, и спрашиваю его, нормальное ли это поведение. Этот человек, который должен бы быть профессионалом, гневно поднимает на меня голос: "Вы не даете никому говорить. Вы слушаете только себя! Почему вы не можете выслушать других?!"

Я не могу даже догадаться об источнике его гнева, но он продолжает:

- Откуда вы?

- Я родился в этой стране, если вы, действительно, хотите знать.

- Нет, нет, нет. Откуда вы?

Очевидно, он хочет, чтобы я назвал другую страну, так я и поступаю.

- Германия.

- Оно и видно!

Я проверяю на своем IPad; может, тот знает лучше меня, что происходит у меня прямо под носом. Устройство Стива сообщает мне, что в автобусе Эгед религиозный человек подошел к женщине, сидевшей спереди и попросил ее перейти назад. Она отказалась. И началась драка. Начались волнения, которые стали разрастаться, и вскоре верующие забросали камнями три другие автобуса.

Какие сексуально-возбужденные эти евреи,- думаю я. Они видят женщину неталибку, вдыхают запах ее соблазнительной плоти и приходят в неистовство.

Племя сумасшедших.

Хорошо, что есть на этой земле образованный народ, за плечами которого четырнадцать тысяч лет культуры, они не фанатики, они толерантны. При условии, конечно, что вы не закуриваете на улице в Рамадан.

Сегодня жарко, как и следует ожидать в середине лета. Я спрашиваю хасидского еврея, одетого в меховую шапку, тяжелое черное пальто и шерстяной цицис, как он терпит свою одежду в такой день обжигающей жары. Он смотрит на меня, замечает мое мокрое лицо и отвечает: "Я вижу, вы вспотели, хотя у вас нет ни пальто, ни шляпы. Что вы собираетесь с этим поделать? Избавиться от собственного лица? Нет. То же самое со мной. Моя одежда - это еврейская униформа, и я привык к ней, она - часть моего тела. Летом всегда жарко, и вам, и мне. Вы же не собираетесь заменить лицо, не так ли? Моя одежда, эта униформа, спасает меня от совершения грехов. В этой одежде меня не захочет ни одна девушка. Это хорошо, потому что легче бороться с соблазном, когда женщины тебя не хотят. Вы меня понимаете?

Очень хорошо сказано, мой милый. Но если бы ты знал историю или читал древнееврейские тексты, то знал бы, что ваша одежда не имеют ничего общего ни с чем еврейским. Моисей ее не носил. Царь Давид ее не носил. Ни один рабби времен Талмуда никогда не носил такую. Она является европейской, времен старой Европы, и, кстати, ваша одержимость соблазнительностью женщин не еврейская. Это одержимость католиков, мой хороший. Или вы тоже собираетесь прославлять Деву Марию? Что же касается вашей "еврейской" формы, то это сочетание одежд, которую носили австрийцы, казаки, венгры, поляки, и другие того же типа в те времена, когда вы, евреи, жили среди них и под ними. И когда они приходили в ваши общины убивать вас за то, что вы евреи, вы смотрели на их одежду и завидовали. А когда они уходили, то вы копировали их вкусы, если оказывались одним из выживших счастливчиков.

Я говорю ему это в моем сердце, не разжимая губ. Ибо нет смысла спорить с фанатичным человеком так же, как нет никакого смысла спорить с интеллектуалом; интеллектуал - просто более красивое слово, чем фанатик.


Выход Десятый

Бог голый и он гей.

Не все любят меха летом. Геи, к примеру, не увлекаются ношением большого количества одежды.

Всего через несколько часов они планируют марш по улицам Иерусалима. Они собираются в парке Независимости Иерусалима для Парада Гордости, и я хочу присоединиться к ним. В Парадах Гордости склонны маршировать полуголые зажигательного вида гомосексуалисты, и после дня, проведённого с евреями, прячущими кожу, я заслужил полюбоваться на голых евреев.

После того, как Лиран с подопечными открыли движение, я еду к обнаженным евреям.

Гордость геев - это не совсем то, чем Иерусалим известен, но человек, с которым я остановился поболтать, говорит мне, что бывший главный рабби Израиля "является гомо."

- Откуда вы знаете?

- Ты что, смеешься что ли? Все это знают! Среди харедим много геев. А ты не знал?

Вот было бы забавно, если бы оказалось, что мужчина в Бейт Шемеше, пытавшийся заставить женщину пересесть в заднюю часть автобуса, оказался на самом деле геем и разозлился, потому что женщина в автобусе блокировалa ему обзор других мужчин.

Я какое-то время болтаюсь в районе парка, слушая речи о тех или иных проблемах гомо, и затем участники, около четырех тысяч человек, начинают свой марш. Настоящих нудистов нет, но плакатов с голыми предостаточно. Впереди несут большой плакат на иврите, арабском и английском языках: "Иерусалимский марш гордости и терпимости". Здесь есть американские и израильские геи, но я не могу обнаружить ни единого араба.

И хотя они не голые, кое-какую плоть они демонстрируют. И что меня поражает, все - атеисты. Это как-то освежает после Бейт Шемеша.

Минут через тридцать кто-то с крыши здания, мимо которого мы проходим, бросает на нас вонючие бомбочки. Они действительно воняют. Подозреваю, что хасидский гомо перевозбудился и не знает, как побороть свои желания.

По большей части, маршрут парада, утвержденный местными властями, проходит по улицам без зданий. Жители Священного города были бы чересчур оскорблены или слишком сексуально перевозбуждены, если бы геи шли мимо. Многие из демонстрантов пришли парами. Одни представляют собой обычные пары, идентифицирующие себя с движением геев. Другие - на самом деле геи, но с товарищем иного пола; для них это, вероятно, как выйти на прогулку с собакой - интересная концепция. Иерусалим - это не Тель Авив, недавно признанный лучшим гей-городом в мире. Так, по крайней мере, сказала мне пара, гей и гетеро, живущие вместе. Они также утверждают, что 30 процентов жителей Тель-Авив являются геями.

Особенно интересна в этом параде группа ортодоксальных геев, радостно поющих: "Бог на небе, мы тебя любим", "Ай-я-я, Царь-Мессия-я-я-я". Если я их правильно понял, они считают Бога голым мужчиной, естественно, геем; именно поэтому у него нет сына. Они поют очень громко. Хорошо было бы, если бы здесь появились ещё и лесбиянки-талибки .

* * *

Это Израиль -земля противоположностей, где какой-то странной силой природы двум людям не позволено думать одинаково. Да, есть движения, есть последователи; их предостаточно, но даже они разделены на такое множество ячеек и сегментов, что невозможно сосчитать. Кто они все? Евреи? Откуда они появились на свет? Может быть, настало время посетить самого первого еврея, покоящегося на протяжении множества веков в древней пещере и ждущего своего блудного сына, меня, чтобы я оказал ему уважение.

Когда назавтра солнце встанет над Святой Землей, я поеду в Хеврон.


Выход Одиннадцатый

Что немецкий министр делает среди бродячих собак? Почему израильские солдаты боятся арабских детей, бросающих камни в молодую еврейку? Почему Каталония тратит миллионы на старушку?

Да, Hebron. Естественно, как это принято в этой части Вселенной, "Хеброн", как мы называем его на английском языке, это Хеврон на иврите и аль-Халиль на арабском.

Хеврон, город, о котором пишет и говорит миллиард журналистов и писателей, знаменитый Хеврон, где несколько еврейских поселенцев живут среди полумиллиона арабов, терроризируя всех обитателей города. Именно тут, в Хевроне, находится постройка, вторая по святости для евреев и четвертая - для мусульман. И так же, как ее знаменитую сестру в Иерусалиме, эту постройку впервые объявили святой евреи, затем пришли христиане и сотворили мессу, а мусульмане надстроили священную мечеть сверху. Как и следует ожидать, не все согласны с этим кратким резюме; что для одних день, ночь для других.

Я оказываюсь на хевронской земле в разгар дня и с момента прибытия испытываю мощь галлюцинаций. Может быть, это неумолимое солнце, поджаривающее мой мозг, может, множество солдат, находящихся здесь в постоянном движении, а, может, это тишина улиц и оглушительные звуки различных молитв, а возможно, это лишь я сам нуждаюсь в жидкости, известной под именем кока-кола.

Хеврон - библейский город. Здесь похоронены создатели иудаизма: Авраам, Исаак, Иаков и их жены: Сара, Лия, Ребекка.

Евреи называют могилу М&